Онлайн-журнал о шоу-бизнесе России, новости звезд, кино и телевидения

Дарья Юрская: «Папа придумал для меня волшебную страну»

0

Ушел из жизни великий артист — Сергей Юрский. Его дочь Дарья с любовью рассказывала об отце в интервью «ТН». Сегодня, когда близкие, коллеги, друзья и поклонники вспоминают Сергея Юрьевича, мы публикуем беседу с Дарьей Юрской.

Когда Дарья Юрская была еще не актрисой, а первоклашкой, у нее случился «роман» с одноклассником. Однажды она спросила у него: «Почему ты в меня влюбился? Что во мне особенного?» И верный рыцарь честно ответил: «Ты же дочь знаменитого актера Сергея Юрского!»

—Одно из моих самых ранних воспоминаний: я сижу в коляске, которую катит папа по проселочной дороге с деревьями по обе стороны. Коляска сидячая, очень высокая, и ручка у нее сзади — сейчас таких уже не выпускают. До меня доносится папин голос, он что-то говорит — совершенно непонятно, но красиво. Когда я подросла, спросила его, что он мог тогда мне рассказывать. «Cкорее всего, — ответил он, — я читал тебе Пастернака, потому что готовил тогда программу по его стихам».
Впрочем, возможно, его красивые и непонятные слова были французскими. Всю жизнь отец этим языком и себя мучил, и меня! Безумно хотел, чтобы его дочь свободно на нем говорила, — и начал воплощать свою мечту в жизнь чуть ли не через неделю после моего рождения. Купал меня, кормил, укладывал спать — и все время говорил по-французски. Моего сына Гошу, кстати, постигла та же участь. В восемь лет он спросил у меня: «Мам, а как будет по-французски «атансьон»?» Ребенку вместо «внимание» всегда говорили «атансьон» — Гоша считал его русским словом. Именно этого папа и мечтал добиться — чтобы мы с Гошей воспринимали французский как родной.

— Но ваш мозг сопротивлялся?

— Сопротивлялся, потому что силы русского и французского языка были неравны. Кроме папы и преподавателя, к которому он меня возил, все кругом говорили по-русски. Правда, так было только до тех пор, пока папа не увидел в моем расписании в шестом классе два урока английского в неделю. «Так ты не будешь знать ни одного языка», — заявил он и перевел меня в очень сильную спецшколу на Арбате. Я поначалу упиралась и брыкалась — не подозревала, как мне там будет здорово. Окончив спецшколу, я знала французский весьма прилично. Даже жаль, что с годами очень многое забылось за ненадобностью.

— А другие ваши школьные успехи Сергея Юрьевича волновали?

— Беда в том, что папа у нас золотой медалист. От меня он не требовал грамот и медалей, но я все-таки должна была хорошо учиться. Особенно по математике — она, как говорил папа, развивает мозги. Его безумно мучили мои трояки по этому предмету. А я их получала, потому что математика — это не мое. К шестому-седьмому классу уже было совершенно очевидно, что я гуманитарий. К тому же у меня возник конфликт с учительницей.

Фото из домашнего архива

Мы с одноклассниками нашли дивный выход из положения: я писала друзьям сочинения, а они помогали мне на контрольных по алгебре и геометрии. Все по-честному. Но папу это не устраивало. «Моя дочь, она же умная, — говорил он. — А ум — это способность логически мыслить, анализировать». Он не верил, что я не понимаю математику, — думал, что ленюсь. Вел со мной серьезные беседы о том, какой важный это предмет. И я с ним во всем соглашалась. Беда приходила в дом, когда папа пытался со мной позаниматься. Он был начисто лишен преподавательского дара, поэтому уже через три минуты начинал кричать: «Ну как ты не можешь понять?!» А я впадала в коматоз.

Тройку в четверти по алгебре я не забуду никогда! Об этом я решилась рассказать лишь маме и попросила как-нибудь донести до папы. Она пообещала: «Я донесу». Ночью (а родители часто общались ночью, после спектакля) из родительской спальни донесся дичайший папин крик: «Она прогуливает школу!!!» Потом мамин голос: «Сережа, ну почему «прогуливает»? Она ходит, старается, просто у нее тройка…» И снова папин крик: «Как это может быть?! Она врет нам! И в школу наверняка не ходит!» Я слушала их, не шевелясь и натянув на голову одеяло. Страшнее прегрешения, чем та тройка, в моей жизни не было.

Не то чтобы папа меня в особой строгости воспитывал, но никогда не сюсюкал. И Дашей стал звать, когда мне уже лет двадцать с лишним было, а до этого исключительно полным именем — Дарья. И моего сына Гошу он зовет только Георгием. Недавно я узнала, что это правильно еще и по христианским канонам: так ребенок становится ближе к святому, в честь которого его назвали. Вряд ли папа знал об этом в годы моего детства — просто изначально с уважением ко мне относился, как к взрослому, разумному человеку.

— Но кукол-то «взрослому, разумному человеку» Сергей Юрьевич покупал?

— Мои потребности, которые я могла внятно сформулировать и объяснить, он искренне старался удовлетворить. Папа моей подружки Настьки Соломиной привез ей куклу из-за границы. Не классическую Барби, а ее ближайшую родственницу — типа Синди. И у меня сорвало крышу! Мы прокатились по всем московским магазинам вроде «Лейпцига», где продавались иностранные игрушки, — естественно, таких кукол там не было и в помине.

Я продолжала методично доканывать папу. А тут как раз папин ближайший друг, известный переводчик Симон Маркиш, эмигрировал в Швейцарию. Папа написал ему о моей мечте — и из-за границы довольно быстро пришла посылка. Но что мужчины понимают в куклах! К посылке прилагалась записка: «Слушай, я не знаю, что такое Барби и где их берут, и прислал то, что у нас очень популярно, — мончичи». Мончичи — это маленькая меховая обезьянка с забавным резиновым личиком. Причем их было несколько: одна сосала палец, другая — соску… Я в них влюбилась с первого взгляда! А когда подросла, раздала — и до сих пор себя корю.

Вожделенную Барби мне прислали потом из Штатов, где жила подруга тети. Тут я Настьку-то уела, потому что у нее была Барби в обычном платье, а у меня — в джинсах, розовых сапогах и ковбойской шляпе! Шли годы… В середине 1980-х папа поехал в Японию ставить спектакль. Я попросила привезти одежду для Барби и ее друга Кена. Подозреваю, что для папы эта просьба была большой проблемой, но он привез. На специальном чемоданчике так и было написано: «Наряды Барби». Я радостно принялась напяливать на свою куклу новые брюки, а они… оказались ей малы! В Японии свои Барби, адаптированные к женщинам этой страны: плоскогрудые малютки с узкими бедрами и ногами в полтора раза короче, чем у американок. Родители так хохотали! А у меня трагедия: целый чемодан японских шмоток пропал!

— Но будь эти наряды для вас, а не для куклы, стало бы еще обиднее, правда?

— Если папа привозил мне что-то из одежды, я понимала, что его представление обо мне сильно отличается от реальности. Например, джинсы из Венгрии не имели ни намека на талию и бедра — они были на мальчика…

Моей любимой игрушкой была медведица Танька. Ее, конечно, нельзя было назвать миловидным существом. Но какая разница, если ты кого-то любишь?

Когда мне исполнилось шесть лет, мы переехали из Ленинграда в Москву. Поселились сначала на Большой Дорогомиловской улице. Отпраздновав новоселье, вышли с мамой из совершенно неродного дома на еще совсем чужую улицу, она уныло огляделась. Я говорю: «Ну не расстраивайся! Смотри, как здесь хорошо. Вон и «Дом игрушки» рядом». Именно там мы купили и Таньку, и ее друга — зайца Устю.
У Настьки Соломиной, с которой я познакомилась вскоре после этого, был плюшевый медведь Виташа, которого она считала своим братиком. И я вслед за ней решила, что Таня — моя младшая сестра. Мы покупали ей настоящие ползунки, башмаки и чепчики для новорожденных, и я пресекала любые намеки на ее темное медвежье происхождение. Ведь раз я человек — значит, и моя сестра — человек, а вовсе не медведь!

Фото: Геннадий Усков

Папе в связи с этим однажды досталось. Он уговаривал меня доесть суп и пообещал: «Доешь — и мы тебе дадим вкусную конфету! А Тане дадим мед». Я отложила ложку и спросила: «А почему Тане мед?» Папа нерешительно предположил: «Ну… Может быть, она любит мед?» В моем голосе зазвенел металл: «А откуда ты это знаешь?» — «Но Таня же медведь…» Я разрыдалась и закричала: «Может, ты еще скажешь, что Устя — это заяц?!»

Я всегда очень плохо ела — мы с родителями за каждую ложку воевали. Когда меня кормили с ложечки, это надо было делать вдвоем. Папа прыгал с двумя резиновыми попугаями, я от изумления открывала рот, а мама быстро запихивала в него еду. Потом в ход пошли уговоры: «Ложку каши — Даше, ложку — папе…» Я видела, что папе нравится каша, и все время пыталась уступить ему свою очередь. Когда мама подносила ложку к моему рту, я говорила: «А теперь папе!» Папа соглашался съесть пару ложек вне очереди, но потом начинал упираться: «Ну, сейчас ты уже перебарщиваешь». Свое право не есть кашу я отстояла еще до того, как пошла в школу.

— Чем же вас мама утром кормила?

— У меня мама — совища, а папа — жаворонок, так что в школу меня папа провожал. А кормил чаще всего сосисками и помидорами: без уговоров я ела только эти продукты.

Папа очень любит считать, сколько дней до какого события осталось, его интересует, во сколько восход и заход солнца. И будил меня так: «Вставай, старик, вставай! Сегодня 17 декабря, восход солнца в 9 часов 8 минут. Но это что… Завтра будет еще хуже: солнце взойдет в 9 часов и 9 минут, а заход солнца будет в 15 часов 46 минут! Световой день будет уменьшаться целых пять дней!»

— Не очень оптимистичными словами вас будили, однако…

— Папа всегда говорил необычные вещи — не то и не так, как все люди. Когда у меня в поликлинике брали кровь из пальца, я морщилась и собиралась заплакать, а он невозмутимо рассказывал: «Как сейчас все-таки гуманно делают! Видишь ли, в Древнем Египте, когда надо было взять кровь на анализ, отрубали руку. Кровь хлестала, а анализы все равно были неточными. А сейчас делают прекрасный биохимический анализ, всего лишь уколов палец!» Так классно заговаривал мне зубы, что я переключала внимание на него. И хныкать было уже неловко.

— Еще бы! Все-таки уколотый палец и отрубленная рука — вещи не сопоставимые!

— Но если медики причиняли мне более серьезную боль, папа уже не мог меня развлекать. Его психика не выдерживала моих мучений. Я все детство проболела гайморитом, мне сделали одиннадцать проколов гайморовых пазух! Доктор приезжал к нам домой, папа встречал его, про-ходил с ним в комнату. Но стоило врачу поднести к моему носу здоровенную иглу, как папа стремглав уносился из квартиры прочь. А через некоторое время возвращался и заглядывал ко мне с зеленым лицом: «Ну что? Уже все?!» Похожая история случилась на даче, когда мне было лет двадцать пять. Наше жуткое старое окно, огромное, с тяжеленной двойной рамой плохо открывалось, и папа попытался поднажать на него со стороны улицы. Я стояла на кухне спиной к окну — и вдруг рама с жутким грохотом свалилась на меня! Удар был такой силы, что я схватилась за голову и крепко-крепко ее держала: как будто, если отпущу, череп развалится… Бедный папа, вместо того чтобы кинуться мне на помощь, побежал от окна с криками: «Я уби-и-ил ее!!! Наташа, все кончено! Катастрофа! Зови скорую!» Выбежал с участка и сломя голову устремился в леса, в поля… Когда успокоился и вернулся, то увидел, что я жива-здорова, только с шишкой и ссадиной на затылке.

Кстати, с годами папа совсем не изменился. Недавно Гоше делали небольшую операцию — и папа из операционной снова устремился куда-то в поля и леса.

— До слез ведь, наверное, обижались, когда он оставлял вас, больную и несчастную?

— Что вы, наедине с врачами никогда не оставлял. Рядом всегда оставалась мама, которая мужественно держала меня за руку. А однажды папа сам довел меня, больную и несчастную, до слез. Я лежала у себя в кровати и читала. А у папы в тот вечер в гостях был друг Саша, физик из Дубны. Когда он ушел, папа заглянул ко мне в комнату и говорит: «Дядя Саша кое-что оставил». Свет в глаза, вижу только: держит в руках что-то прямоугольное с кнопками. Я спрашиваю: «Калькулятор?!» Тогда он был в новинку. «Лучше калькулятора! — интригует папа. — Это новейшая чудо-разработка!» Медленно подходит ко мне — и я смотрю у него в руках… обычная книга, на которой лежит блистер с таблетками, которые я приняла за кнопки! Хотел меня рассмешить, а я от разочарования зарыдала… Он, бедный, страшно растерялся, запричитал: «Да ладно, ну что ты…» Тут и мама прибежала: «Зачем издеваешься над ребенком?! Что ты ей сказал?» Мне было очень стыдно, но остановить рев никак не могла: я ведь ожидала как минимум машину времени!

Разыгрывая людей, папа всегда чрезвычайно убедителен. Мы с родителями регулярно ездили в актерский дом отдыха в Ялту. Однажды, когда я уже училась в старших классах, мы с ним пошли на пляж. Я сидела на берегу и смотрела, как папа плывет далеко-далеко, превращаясь в маленькую точку, а потом возвращается к берегу, поднимается по лестнице на пирс и идет по пляжу ко мне. Подходит весь мокрый, в плавках и купальной шапочке, а в руках держит совершенно сухой конверт. «Где ты его взял?» — спрашиваю. «Я плыл в сторону города и в море встретил человека. Он мне заявляет: «Ой, Сергей Юрьевич, как я рад! У меня для вас письмо. Возьмете сейчас или потом?» И я взял, чтобы человека не гонять туда-сюда».— «Подожди, а почему письмо сухое?!» — «Оно высохло, жарко ведь».
Целый день я мучилась: как это могло получиться? Только вечером папа признался, что письмо ему передали уже на пирсе, там, у лестницы, есть небольшой участочек, который с пляжа не виден.

— А сказки вам папа любил рассказывать?

— Папа придумал волшебную страну и рассказывал мне о приключениях животных, которые ее населяли. Такое счастье ждало меня далеко не каждый вечер — ведь папа уезжал на гастроли. Но, сколько бы времени его не было дома, месяц или два, я прекрасно помнила, чем закончилась предыдущая история. В волшебной стране жили чудесные животные, например, жирафиха Грейс. А главным героем был бегемот Гумбольдт. За давностью лет не помню, что именно с ним происходило, но он жил чрезвычайно насыщенной жизнью.

— Когда вы впервые вышли на сцену?

— В 11 лет. В Театре Моссовета папа поставил пьесу «Тема с вариациями». Театр собирается на гастроли в Иркутск, в спектакле заняты оба моих родителя. А меня с кем оставить? Так я попала на сцену: мне поручили маленькую роль. Она была бессловесная, но ответственная. Нужно было выйти в начале спектакля и разложить на столе письма, которые повлияют на дальнейшую судьбу всех героев.
В школе после гастролей я поглядывала на одноклассников снисходительно: пока они торчали на дачах и в пионерлагерях, я играла на сцене и деньги зарабатывала!

— С кем же вас потом оставляли на лето?

— Вместе с нашим любимым котом меня отвезли к маминой тете, я ее звала бабушкой Аней. Она жила на хуторе в Латвии — ни электричества, ни газа, ни людей вокруг. Ближайший дом километра через четыре, никаких дачников, только деревенские латыши со своей домашней скотиной. Места дикие, экология прекрасная. Там было море черники, крайне полезной для моего плохого зрения, — я ее на всю жизнь наелась. А еще малина, земляника! Гуляя в лесу, я видела змей, лосей. Собирала ягоды, сушила грибы, научилась корову доить, побывала на латышской свадьбе по старинному обряду. Но все равно ужасно скучала в компании бабушки Ани! Как-то она попросила меня сходить на соседний хутор — что-то передать ее подружке, тете Броне. И я встретила в лесу стаю волков.

— Настоящих?!

— Да. Но тогда я этого не поняла. Смотрю, собачки ко мне бегут серенькие. А я собак люблю, не боюсь, подошла к ним. Они меня обнюхали, я одну погладила — она мне чуть руку не лизнула. Потом они резво побежали к хутору тети Брони. Я к ней позже пришла и говорю: «Ой, а к вам в сарай в гости собачки побежали». — «Собачки?» — странным голосом переспросила тетя Броня, взяла винтовку и вышла во двор. В сарае она держала овец, но волки испугались и убежали, не успев никого задрать. Мне Бронислава не призналась, с кем я на самом деле встретилась, — сказала только бабушке Ане. Та, конечно, за сердце схватилась. А потом и родители, когда узнали: «Какой ужас! Больше мы ее никогда туда не отправим!» Но за год все забылось, и половину следующего лета я снова проторчала на хуторе.

— Тяжело ли играть на сцене со своими родителями?

— На втором курсе играла вместе с мамой в спектакле «Блаженный остров». Она там была матерью огромного семейства, а я — младшей из ее семи дочерей. На премьере, едва я открыла рот, моя мама вдруг перестала играть, замерла и, напряженно глядя на меня, начала шевелить губами, повторяя за мной текст. Как за малышом на детском утреннике! Я была в ужасе: как может крутой профессионал так себя вести?! Но теперь сама мама и прекрасно ее понимаю.

В 23 года я вышла на сцену с папой в спектакле «После репетиции» по пьесе Ингмара Бергмана. Папа играл режиссера, а я молодую актрису, у которой не получается роль. У них намечается роман. Но однажды режиссер видит во сне свою покойную возлюбленную — маму молодой актрисы. И та говорит, что девушка — его дочь. Короче, Бергман такого навертел! И нам надо было нащупать тончайшую грань, а спрятаться абсолютно не за что: дежурный свет, музыки никакой, из всех декораций — занавес и грязный диван. Есть только наши диалоги… Но спектакль приняли хорошо. Для меня было таким счастьем, когда после нескольких спектаклей стихли все разговоры на тему «блатной дочки Юрского».

— Дети знаменитых родителей часто переживают, что они для всех «сыновья» или «дочери» такой-то звезды…

— Когда я пошла в первый класс, уже 1 сентября у меня начался «роман». Мальчик вовсю ухаживал за мной, носил портфель и провожал до дома. Я была правильно воспитана родителями и считала себя совершенно неотразимой. Но хотелось каких-то чудесных слов, комплиментов. Однажды спросила кавалера: «Почему ты выбрал именно меня? Что во мне такого особенного?» И он ответил: «Ты же дочь Сергея Юрского!» Вряд ли он сам понимал, какой замечательный актер мой папа. Скорее всего, к нему с уважением относились родители парня. После этих слов поклонник был немедленно отправлен в отставку. А следующие уже любили меня за то, что я это я. Или, по крайней мере, были умнее.

Ко мне часто подходят незнакомые люди: «Мы так любим вашего папу! Он гений». До сих пор не знаю, что им ответить. Я ведь к его дару не имею никакого отношения, ничего не сделала, чтобы он так прекрасно играл. Вот если бы про кого-то из моих сыновей говорили: «Он гениальный актер!», я бы гордилась, ведь это я его родила! А вот когда про папу — стесняюсь…

Загрузка...