Онлайн-журнал о шоу-бизнесе России, новости звезд, кино и телевидения

Лев Лещенко: «В Америке нас узнавали по пыжиковым шапкам»

0

«Началась перестройка, на телевидение пришел молодняк и сказал: на фиг стариков! Меня перестали показывать. На тот момент мне было всего 45 лет…» О том, где артисты хранили гонорары в далеких 1990-х, почему приходилось выдавать себя за другого и что делать, если забыл слова песни, — рассказал Лев Лещенко.

— Ровно 50 лет назад состоялись мои первые гастроли. Студенческая бригада ГИТИСа, молодые актеры и режиссеры, всего 11 человек, отправились на Камчатку и Сахалин. Прилетели в населенный пункт Эса, местные называют его пупом этих земель, — вокруг горы снежные, горячие гейзеры, цветы почему-то огромного размера. Первый концерт — в маленьком сельском клубе. Набилось туда человек двести… Работали без микрофона, да и без аппаратуры — из Мос­концерта с нами были лишь гитарист, флейтист и аккордеонист. Я пел «Лучший город земли» Бабаджаняна. Программа получилась дивертисментная, разнообразная:

чтец, трое певцов, артисты разговорного жанра. Принимали нас на ура. За 40 дней — 70 концертов, в то время подобные чесы были единственной возможностью заработать. У меня разовая ставка — 8 руб­лей 50 копеек, умножьте на количество выступлений. Инженер тогда получал 120 рублей в месяц. А я парень молодой… С Камчатки привез взнос на половину своей первой кооперативной квартиры и еще очень много красной икры.

— Как вы, в то время 23-летний, представляли свое будущее?

— Я уже отслужил в армии, где солировал в Ансамбле песни и пляски Советской армии имени Александрова, поступил в ГИТИС и со 2-го курса работал в Московском театре оперетты. Поскольку я бас-баритон, то меня занимали в характерных ролях. В оперетте «Белая ночь» Хренникова играл есаула. Мне хотелось придумать что-то интересное, и я для остроты действия выпрыгивал из разных мест, крича: «Ополченцы сдались!» — не на шутку пугая нашего лирического тенора Алексея Алексеевича Феону, игравшего Керенского. В том же спектакле я пел романс полковника «Бегут весенние ручьи». У публики он имел большой успех, и позже я исполнял его в своих концертах. Когда Миша Звездинский неожиданно назвал его своим, я смеялся: «Миша, я пел это 50 лет назад у Хренникова!» — «Ну, может, перепутал», — ответил он.

Из оперетты меня забрала педагог ГИТИСа Анна Кузьминична Матюшина. Она работала на Гостелерадио худ­руком вокальной группы. Однажды предложила: «Лева, иди на радио, будешь петь все что захочешь с лучшими оркестрами страны!» Я пришел на прослушивание и стал солистом на целых 10 лет — с 1970 по 1980 год… Перепел все — от оратории Щедрина «Ленин в сердце народном» до романсов Чайковского — по 15 выступлений в месяц. Самым тяжелым для меня оказался ранний подъем на запись. Пели-то живьем… В десять утра голос еще не проснулся, а для жителей Петропавловска-Камчатского надо душевно исполнить романс Хуго Вольфа — кошмар… Позже догадался, как избавиться от этих утренних программ. В то время у вокалистов были нормы: записать в фонд Гостелерадио три песни в месяц. Я выдавал десять, берясь и за Аедоницкого, и за Бабаджаняна, за Фрадкина с Фельц­маном, перекрывая эту самую норму и освобождаясь от тяжкой повинности утренних эфиров. (Смеется.)

Лев Лещенко и Геннадий Хазанов

С Геннадием Хазановым во время гастролей в Барнауле (1972). Фото: Из личного архива Льва Лещенко

— А какая участь ожидала, если норму не выполнить?

— Зарплаты лишили бы. А она приличная была — 250 рублей. Пахал с утра до вечера, день за днем расписан буквально по минуточкам. Помимо работы солистом, ездил на гастроли с Москонцертом, Союзконцертом. Все замечательно, если бы не худсоветы, определявшие судьбы артистов. Вспоминаю забавную историю. Новый, 1975-й год и мой первый «Огонек». Я пел

песню Славы Добрынина «Ни минуты покоя» и решил придумать что-то неординарное, чтобы меня заметили. В конце песни высоко прыгнул, ну молодой был, горячий… И вот на худсовете Лапин, председатель Гостелерадио, увидев мой номер, задумчиво сказал: «Лев-то как прыгнул!» Помощники уточняют: «Ну что, вырезаем?» Тогда из эфиров убирали за любое неловкое движение. А Лапин в ответ: «М-да… Песню убирайте, прыжок оставьте». Мы с ним не раз встречались в разных поездках, он ко мне благоволил. Песня в итоге вышла. До сих пор на своих концертах я прыгаю, что вызывает у зрителей восторг.

— Какая песня стала знаковой, после которой страна узнала вас в лицо?

— «Белая береза» и «Не плачь, девчонка». Но знаменитым я проснулся после фестиваля песни в польском Сопоте в 1972 году, когда спел «За того парня» — помните? «Я сегодня до зари встану…» И получил первую премию. Поляки просто обалдели, и на заключительном концерте я три раза подряд исполнил эту песню — беспрецедентный случай! «Сопот» транслировался в нашей стране по всем каналам, правда, их было всего четыре, и мое выступление посмотрел весь Советский Союз. А за полгода до конкурса в Сопоте я стал лауреатом «Золотого Орфея» с песней Френкеля «Журавли»: «Мне кажется порою, что солдаты…»

— Правда, что благодаря именно вам песню Тухманова «День Победы» сняли с полки, куда ее определила советская цензура?

— После того как Леня Сметанников исполнил «День Победы» на «Огоньке», три старых композитора пошли к Лапину и сказали: «Такой плохой песни не должно быть, если вы ее выпустите, мы положим партбилеты на стол». Обычная человеческая зависть… До этого про войну песни пели, но все они были именно о войне, а не о празднике. И вот на День милиции я воспользовался случаем, подошел к замминистра МВД, говорю: «Есть колоссальная песня, но ее закрыли». Спел, ему очень понравилось, решил: «Наш праздник, наплевать». И все, после моего выступления на следующий день она стала популярной.

— Вы упомянули о главных музыкальных международных фестивалях тех лет, на которых представляли страну. Интересно, где в эпоху тотального дефицита вы находили костюмы для выступлений? Советские актрисы в основном одалживали по знакомым…



— На «Орфей» латышский портной Будрайтис сшил мне потрясающий смокинг цвета морской волны, блестящий такой, с люрексом… Ткань я привез откуда-то из-за границы. К «Сопоту» он же пошил темно-синий костюм также из моего материала. Будрайтис был хорошим портным, вещи сажал на фигуру идеально, но и за пошив брал прилично, порядка ста рублей. А я хорошо зарабатывал.

— И где сейчас эти исторические костюмы?

— Очень жалею, что не сохранил для какого-нибудь музея. То ли выбросил, то ли подарил кому-то… В перестроечные годы, когда с одеждой вообще была беда, Ира, жена, своими руками по выкройкам из журнала Burda сшила два великолепных смокинга. А сейчас не могу ее заставить подшить брюки — иди, говорит, к портному. (Смеется.)

Лев Лещенко с женой Ириной

— Ира — мой первый и главный критик. Все новые песни сначала слушает она. Свадьба (июль 1978). Фото: Из личного архива Льва Лещенко



— Лев Валерьянович, а что еще, кроме отрезов, вы везли в те годы из-за границы? Многие ваши коллеги признаются, что фарцевали — здесь купили, там продали…

— Иногда брали отсюда водку и икру, их с удовольствием покупали в барах, расплачиваясь дефицитной валютой, на которую я накупал чемодан подарков знакомым — отрез кримплена тете Клаве, отрез шерсти дяде Васе, часы какие-нибудь Seiko тете Шуре в Госконцерт… Помню, как в начале 1970-х, как раз в декабре, оказался в Токио. Приехали с концертами на выставку «Советская социалистическая Сибирь». Правда, наша полуторамесячная поездка закончилась бесславно. Экспозиция располагалась в надувном павильоне, посередине которого стоял огромный мамонт. Японцам очень нравилось фотографироваться на его фоне. А в тот год зима выдалась снежная, и однажды ночью наш павильон рухнул! Не выдержала

«Советская социалистическая Сибирь» суровых условий японской зимы. Утром приходим, кругом разруха, один наш мамонт гордо стоит среди обломков. Из Японии я тогда привез аппаратуру для сцены, две колонки, усилитель, а себе лично стереосистему, которых у нас еще не было. Не забуду свое потрясение, когда мы с коллегами вышли на Акихабара — длиннющую улицу, километра два-три, со сплошными радиомагазинами. Тогда же из Токио привез ремень для джинсов с роскошной пряжкой, очень он мне нравился. И вот спустя короткое время поехал по разнарядке покупать себе «жигули» первой модели. Начальник склада увидел мой ремень и говорит: «Лев, за ремень — выбирай любой цвет!» А мне хотелось машину поярче, ну пришлось отдать…

— В вашем репертуаре десятки хитов. Как в те времена они доставались?

— Не забывайте, что я работал на радио, а там девчонки-редакторы, с которыми мы дружили. Они на четвертом этаже, я — на первом. Заходил в свободное время: «Ну, что, какие новости?» — «Ой, Аедоницкий песню принес на слова Визбора — «Я вас люблю, столица, буду я вам служить». Прошу дать послушать и — раз, уже записал.

Верно говорят, что нужно оказаться вовремя в нужном месте. Как-то вдруг неожиданно Шаинского встретил на лестнице: «Вы ведь певец? Хотите сейчас послушать мою новую песню?» Идем в студию, он играет «Белую березу» — мне страшно нравится. Два дубля — и готово, Шаинский записью доволен. Спустя время еду на автобусе к себе домой в Чертаново, где тогда жил, слушаю транзистор. И вдруг: «Береза, белая подруга…» Как же так?! Шаинский отдал мою песню? Возмущаюсь. А я просто свой голос не узнал. Обработка, оркестр…

— Но за песней «До свидания, Москва», которую вы с Татьяной Анциферовой исполнили на закрытии Московской Олимпиады 1980 года, наверняка очередь из исполнителей стояла? Или она вам так же легко досталась?

— Очередь стояла, да. Александра Николаевна Пахмутова и Николай Николаевич Добронравов пригласили меня к себе и показали песню. А люди они невероятно тактичные, корректные: «Левочка, мы еще не знаем, как это будет, но посмотри, поучи, мы попробуем несколько вариантов. Нам сказали, что на закрытие нужна песня, но мы не уверены, что подойдет…»

Проиграли. Через несколько дней приглашают на запись. В студии Иосиф Михайлович Туманов, главный режиссер церемоний открытия и закрытия Олимпиады. А он преподавал в ГИТИСе, я унего в отрывках играл. Говорит: «Слушай, я пока не знаю, но, скорее всего, будет такой сентиментальный момент — Мишка улетит. Сейчас вопрос решается, потому что в ЦК партии сказали: медведи не летают». Сегодня это звучит как анекдот.

Лев Лещенко с Александрой Пахмутовой

С Александрой Пахмутовой. Фото: Из личного архива Льва Лещенко

— Полет олимпийского медведя над стадионом буквально рвал души зрителей, рыдали все — зрители на трибунах и у телеэкранов!

— Ну не все… Я, к примеру, не прослезился. (Смеется.) Я сидел где-то на галерке, и вдруг зазвучала песня: «На трибунах становится тише…» И снова я не узнал свой голос! Пару секунд думал, поет кто-то другой.

— А вошли в историю.

— Я писал эту песню как прикладную. Ну, подумаешь, на Олимпиаде прозвучит. Точно такое же было отношение к песне «Притяжение Земли» («Мы — дети Галактики…») из документального фильма «Обычный космос». Ну кто сейчас помнит фильм. А песню Тухманова любят до сих пор. Ни один концерт без нее не обходится. В 1980-х годах исполнял ее

в Кремле. Одно такое выступление мне не забыть. 7 Ноября, большой советский праздник. Я пою «Притяжение Земли» перед всем этим синклитом — 16 человек политбюро.

На фразе «Как безмерно оно, притяженье Земли, притяженье полей и печальных ракит» взглянул на Суслова… А он вроде бы рядом, только руку протяни, но выглядел как портрет, замороженный какой-то, со стеклянными глазами! Я как в них посмотрел, тут же забыл текст, вырубился просто!

— Обошлось без последствий?

— Ну что со мной можно было сделать? Вон Бунчиков на своем юбилее замандражировал и затянул «Летят перелетные птицы», а оркестр заиграл «Дан приказ ему на запад». Силантьев говорит: «Шо он поет? Играем по слуху. По слуху играем!»

В 1980-х годах страна погрузилась в нескончаемый траур, один за  ­другим умирали руководители страны. И мне единственному оставили концерты, всем другим запретили в эти дни выступать. Но сказали: «Пойте только лояльные песни. Вы с чего начинаете обычно?» Я говорю: «С «Родной земли». — «А в середине?» — «Притяжение Земли». — «А заканчиваете чем?» — «На трибунах становится тише». — «Подходящий репертуар…»

— Выступления в Кремле перед руководителями страны давали какие-то блага?

— Ничего, никаких привилегий. Кроме той, что я был на виду. Мог прийти к начальнику Управления торговли: «Петр Иванович, вот артисты письмо написали, одеться бы…» Он ставил подпись, и мы шли в ГУМ, в специальную секцию, где одевались разные важные работники.

Я вспоминаю историю, когда Вадика Мулермана спросили, какого размера дубленку ему надо, он ответил: «Любого!» Хорошую вещь можно было толкнуть, обменять. Вся страна так жила. У нас был случай, когда по так называемой комсомольской путевке

группа артистов — Евгений Леонов, я, Кобзон, Сенчина, Винокур, Коля Караченцов — ­приехала на чемпионат мира по фигурному катанию в США. Уселись на свободные места, а полицейский нас как-то вычислил, проверил билеты и велел пересесть. Я говорю: «Как они нас узнают в толпе?» — «По пыжиковым шапкам!» — ответил Леонов. Все мужчины в нашей компании были в одинаковых шапках!

Лев Лещенко и Эдуард Хиль

С Эдуардом Хилем. Фото: Юлия Ханина



— Современные артисты имеют райдеры, а какие требования выдвигали вы, прежде чем отправиться выступать куда-нибудь на край света?

— Какой райдер? Тогда и слова такого не знали. Аппаратуру возили ­сами и таскали и загружали своими руками. Обычно отправляли ее грузовиком, а сами выезжали на маршрут на поезде или на разбитом автобусе. Свердловск, Тюмень, Омск…


Гостиницы в основном были затхлые, редко попадались чистенькие, в номера селили по двое, но мы обязательно брали один люкс, чтобы в нем собираться и вечерами играть в преферанс. Расслабиться-то надо, в день давал по два-три концерта. Поражаюсь, как выдерживал такой ритм! Утром приехал, в два часа уже концерт, следующий — в четыре, последний — в шесть. И все, день прошел. Вечером сели в карты играть, пульку расписали. На следующий день только проснулся — бегом на репетицию, и снова концерты.

— А алкоголь как способ расслабиться не помогал?

— Меня как-то спросили телевизионщики: «Лев Валерьянович, на Новый год что будете пить?» Я говорю: «Ну что все пьют? Водку». Выходит передача: у Льва Лещенко проблемы с алкоголем. Это же надо такое сочинить! На самом деле я очень редко выпиваю. Сразу садится голос, он у меня хрупкий. Поэтому по молодости на бесконечных застольях предпочитал сухое вино, даже крепленое не пил.

— Никто не обижался? А если пригласили высокие чины, говорят: «Лев, надо выпить со всеми!» и протягивают водку?

— У нас с Винокуром такой есть прием: делаем глоток, держим во рту, потом берем стакан воды и аккуратненько в него все выливаем. (Смеется.) Помню, как ездил по стране с программой «Снимается кино». Дядя Коля Крючков, когда кто-то его подначивал: «Ты меня не уважаешь, что ли? Давай выпьем», отвечал: «Не уважаю, отстань».

— Поклонницы, как известно, бывают разные. Кто-то интеллигентно ждет своего кумира после концерта с цветами. Другие в его доме расписывают подъезд и шлют письма с признаниями, третьи беззастенчиво пробираются в номера в отеле и караулят там. А ваши какие?

— Мои — интеллигентные. Хотя бывали случаи, когда в шесть утра женщины звонили в дверь моей ­московской квартиры: «Здравствуйте, я приехала». — «Кто вы?» — «Меня Божия Матерь к вам прислала. Вы же Лещенко?!»

Вижу, что женщина не в адеквате. Говорю: «Если вам нужен артист, то он в соседнем подъезде живет». Уходила… В Орджоникидзе (сейчас — Владикавказ. — Прим. «ТН»), помню, после концерта пошел через толпу, и женщина одна так сильно схватила за галстук, что чуть не задушила, еле вырвался. Но это исключение. Все же я пел гражданскую лирику, а не как Валера Ободзинский — «Эти глаза напротив чайного цвета».


Случались, конечно, казусы. Как-то мы с Винокуром ехали в лифте с какой-то женщиной, собирались с ним у меня посидеть. Вдруг она обращается: «Ой, Вова, Лева, мы с мужем — ваши поклонники! У него как раз сегодня день рождения. Приходите! У нас такая интересная публика соберется, все из дипкорпуса». А жил я тогда в мидовском доме, соседи — люди непростые. Винокур меня уговорил пойти. Заходим, сели за стол, рюмка, две, три, потом женщина та говорит мне: «Леха, спой что-нибудь!»

— Леха?! И как вы в таких случаях действуете — встаете и уходите?

— Нет, сказал, что не в голосе сегодня.

— В шальных 1990-х, наверное, выступать приходилось перед разными аудиториями?

— В 1991-м в Доме туриста гулял какой-то банк, я спел две или три песни, получил конверт — а там $800. Я обалдел: такую сумму с трудом можно было заработать за месяц с ежедневными концертами. Ну а потом пошло-поехало… За выступление и тысячу платили, и две, другое дело, что ничего нельзя было купить. Вспомните, полки пустые… И потом, квартира у меня была, машина была — что еще? Гриша Лепс недавно вспоминал, как у него дома чемоданы стояли с деньгами. В то время я наивно думал: накопить бы тысяч триста — и хватит до конца жизни.

— Слушаю вас и думаю: а черная полоса когда-нибудь случалась? Или вот так всю жизнь — едете на зеленый свет?

— Когда началась перестройка, на телевидение пришел молодняк и сказал: на фиг стариков! Меня ­перестали показывать. На тот момент мне было всего 45 лет… Года три вообще не снимали. Коля Соловьев — был такой популярный певец, шел вровень со мной — начал работать таксистом.

Валера Ободзинский перестал петь, Муслим Магомаев мало выступал, все как растворились. Я продолжал давать концерты, ездил по стране с гастролями. Но без телевидения артиста забывают. И вот в 1992 году решил отметить 50-летие. Ребята из крупной топливной компании спонсировали мой концерт в «России» — с телевидением, с антуражем, со сценографией. Когда это дали в эфир, рейтинг программы оказался сумасшедшим! Так начался второй виток моей популярности…

Лев Лещенко

— В начале концерта обычно говорю: «Я не собираюсь никуда уходить и устраивать прощальный концерт». И народ сразу начинает аплодировать. Фото: Арсен Меметов

— Страшно было, когда поняли: еще немного — и забудут?

— Нет. Я пошел преподавать в Гнесинку. Иосиф Кобзон организовал кафедру эстрадного пения. Пригласил меня, Гелену Марцелиевну Великанову. У нас учились Валя Легкоступова, Ира Отиева, Валерия, позже Катя Лель, Маринка Хлебникова. В социальном плане это нас держало на плаву. Материально — никак. За восемь лет своего преподавания ни разу за зарплатой

не пришел. Стал думать о том, как выбираться. Жена мне говорит: попробуй бизнес. Купил с партнерами мебельное производство в начале 1990-х, сам графики производства составлял.

Лет семь болтались, тратя безум­ные деньги и редко получая заказы. А потом поставил руководить племянника, теперь работаем крепко, хоть и с небольшой, но прибылью.

— А петь вам до сих пор интересно? Или, будь такая возможность, забросили бы работу вообще?

— Петь — с удовольствием. Я много работаю, в год записываю 15-20 песен. Независимо от того, летят они в корзину или нет, не останавливаюсь. Прилетел из Самары, давал там большой концерт, потом в Москве спел на Дне милиции. Ухайдокался, связки не шевелятся, но мне приятно, что публика встречает восторженно. Скоро концерт в Москве, все билеты уже распроданы… В начале концерта я обычно говорю: «Я не собираюсь никуда уходить и устраивать прощальный концерт». И народ сразу начинает аплодировать.

— Как вы считаете, каков процент везения в вашей жизни?

— 50 на 50. Я собирался делать фильм, даже написал сценарий, назвал его «Преодоление». Про то, как нам постоянно приходилось что-то преодолевать, потому что без этого жизнь невозможна. Мы жили в бедности, в коммуналках, но все время к чему-то стремились. Я постоянно хотел делать что-то новое, терпеть не мог бездельничать. И наверное, то, что имею к сегодняшнему дню, — закономерно, а не просто повезло.


Лев ЛещенкоЛев Лещенко

Родился: 1 февраля 1942 года в Москве

Семья: жена — Ирина Багудина (в браке — Лещенко)

Образование: окончил ГИТИС

Карьера: работал бутафором в Большом театре, слесарем-сборщиком на заводе физприборов. Был артистом Московского театра оперетты, солистом Гостелерадио. Лауреат отечественных и международных конкурсов. Руководитель театра эстрадных представлений «Музыкальное агентство». Исполнитель множества популярных песен, среди которых: «День Победы», «Не плачь, девчонка», «Соловьиная роща», «Прощай», «Родительский дом», «Притяжение Земли». Народный артист РСФСР

Загрузка...