Дмитрий Глуховский: «Пока у меня не появился ребенок, я не мог начать писать этот роман»

Когда автор романов «Метро 2033», «Сумерки» и «Будущее» был маленьким, его родители и бабушки с дедушками думали, что когда-нибудь он наверняка получит Нобелевскую премию по медицине или биологии. Однако сам Дмитрий Глуховский уже в три года решил стать писателем.

28.07.2015, 12:30, Елена Фомина

Дмитрий Глуховский  | Фото Юлия Ханина

— Писателем я захотел стать немедленно, не откладывая на «вот когда я вырасту». Отец работал в Гостелерадио в редакции вещания на Югославию. Он был и репортером, и редактором, а параллельно подрабатывал переводом на русский язык сербской поэзии. Все вечера сидел на кухне, дымил и барабанил по своей «Олимпии». Я дожидался, когда папа уйдет на работу, и захватывал его пишущую машинку. Стоило ему выйти за порог, как я заправлял в «Олимпию» чистый лист бумаги и принимался изо всех сил лупить по клавишам: иначе буквы не отпечатывались. Иногда я промахивался с размаха — и мои детские пальчики проскальзывали между клавишами. Было больно, даже кожу сдирал. Но зато понял, что писательский труд неразрывно связан с мучением.


— А мама чем занималась?

 Читайте также 
Ирина Пегова: «Нужно принять свое тело, лицо и искренне полюбить их»
— Моим питанием и воспитанием в основном. Родители вместе учились на журфаке МГУ, а потом мама пошла в фотохронику ТАСС фоторедактором и архивистом. Правда, недолго она там проработала. Забеременела, ушла в декрет, а я оказался довольно болезненным ребенком. Из-за бесконечных бронхитов почти не ходил в сад, а мама, соответственно, на работу. Для поправки здоровья меня часто отсылали к маминым родителям в Костромскую область, в город Мантурово. Райцентр на 33 тысячи жителей, полудеревенская полупастораль, свой дом, огород 20 соток. Я там не только дышал свежим воздухом — на меня распространялись все обязанности человека, живущего на земле. Я и колорадского жука с картошки собирал, и слизней с капусты. В доме была настоящая русская печь, и мы в ней готовили еду, пекли пироги — я тоже пек, между прочим. Когда стал постарше, начал воду из колодца носить.


— Довольно неожиданное для москвича погружение в традиционную русскую жизнь.

— Особенно если учесть, что отец у меня из профессорской медицинской династии. Представляете, два совершенно разных мира: у мантуровских бабушки и дедушки колодец и печь, а у московских — арбатская квартира с четырехметровыми потолками. Она принадлежала моему прадеду, профессору медицины, урологу, лечившему партийных бонз, даже Берию, кажется. Берия ведь злоупотреблял женщинами. Исходя из своих увлечений, он даже специально организовал всесоюзный конкурс гимнасток и стал его — и их — патроном. Прадед дружил с профессором Вовси, личным врачом Сталина, ставшим в 1953 году главным фигурантом «дела врачей» — последнего аккорда сталинских репрессий. Против ряда медицинских светил тогда было инспирировано дело. И самих врачей, и членов их семей арестовали. Мой прадед тоже непременно попал бы под этот маховик, не умри он от инсульта незадолго до начала репрессии. Таким образом, нашу семью никуда не сослали и все остались жить в своей арбатской квартире. При прадедушке она была, кажется, пятикомнатной, но когда дочери выросли, они разделили ее, и у моей бабушки Нины Яковлевны была уже двухкомнатная. Я ее описываю в романе «Сумерки» — старая, с высокими потолками и древней мебелью из карельской березы.

 Читайте также 
Леонид Якубович: «Жена и дочь вьют из меня веревки»
Сначала бабушка вышла замуж за геолога Марата Зиновьевича Глуховского. Он, кстати, тоже появляется в моих историях. Есть у меня книга «Рассказы о Родине», и один из ее персонажей — геолог, доктор наук, как и мой дед, — исследуя недра земли, открывает врата в ад. Это мой родной дед. Из-за постоянных экспедиций его отношения с бабушкой окончательно испортились, и она с ним развелась, еще когда мой отец был маленьким. Вышла замуж за главного художника журнала «Крокодил» Андрея Порфирьевича Крылова, сына живописца и карикатуриста, создавшего с друзьями Михаилом Куприяновым и Николаем Соколовым знаменитый коллектив «Кукрыниксы». Этот дед, отцовский отчим, мне тоже как родной, я его люблю очень и всегда слушал его рассказы раскрыв рот. Он весь ­Союз в свое время объездил — побывал и в Таджикистане, и в Туркменистане, на Чукотке и на Камчатке, во всех странах соцлагеря, на Кубу летал четыре раза. И из каждой поездки привозил впечатления, сувениры и этюды, которые он потом превращал в картины маслом, и по всему миру обзаводился друзьями. А мы с мамой и папой жили в Строгине в обычной панельной шестнадцатиэтажке, в квартире площадью тридцать с чем-то метров, с синтетическими коричневыми коврами и типовой румынской мебелью — такими сервантами, как у нас, вся страна была заставлена. Квартира на Кутузовском проспекте, в которой мы с вами сейчас разговариваем, — моя попытка реконструировать ту, арбатскую. Ремонтируя ее, я очень старался, чтобы она была такой же и по духу, и в деталях.


— Надо же. Я думала, что она примерно в таком виде досталась вам в наследство. Есть в ней ощущение родового гнезда, где все сохраняется десятилетиями.

— Переделывая ее, я только лишь на свою память не надеялся, а возил дедушку на строительный рынок подбирать цвета. В этом смысле главная гордость — прихожая: она точно такого же терракотового цвета, как была на Арбате. А мебель здесь прадедушкина — буфету, столу и стульям лет сто пятьдесят, зеркалу вообще больше двухсот.

В арбатскую квартиру я не только приходил в гости, но и прожил там три года, когда учился в младших классах. Меня отдали в расположенную поблизости французскую спецшколу — она была наша фамильная: до меня в нее ходил отец, а до него — бабушка, хотя в ее время это была еще не спецшкола, а женская гимназия. От родителей, из Строгина, туда было долго добираться, а от бабушки с дедушкой — только наискосок через Арбат перейти.


— Все-таки жалко, когда ребенок не с мамой живет. А мысли записать вас в школу по месту жительства не было?

 Читайте также 
Юлия Пересильд: «Я знаю – за роль Гурченко меня сравняют с землей»
— Меня записывали в школу в Строгине, я год отходил в нулевой класс, а потом учительница сказала родителям: «У мальчика способности, не калечьте его нашей школой». Я читать и писать начал в два с половиной года, к пяти годам трехзначные числа в уме складывал и вычитал, мне их программа действительно была не очень интересна. Вообще подавал надежды: бабушки и дедушки думали, что я вырасту большим ученым, Нобелевку получу. Эх, чувствую, подвожу я их, не видать им моей Нобелевской премии как своих ушей! На самом деле, я не считаю, что у меня какие-то выдающиеся способности — со мной просто много занимались, развивали. Моей дочке Эмилии четыре года, и она тоже читает и пишет с трех лет, даже раньше — потому что мы с ней тоже много занимаемся. Ведь совершенно ясно, что если развивать способности ребенка, то он к пяти годам довольно спокойно освоит школьную программу класса до третьего. Первые два года мне было в школе настолько легко, что я совершенно распоясался, только и делал, что болтал на уроках, и в средних классах пошли тройки. В старших стало получше, но в аттестат все равно два трояка мне залепили.


— Забавно, если по русскому и литературе.

— Нет, за них, ясное дело, пятерки. Не повезло с физикой и астрономией: я вошел в клинч с училкой. Она вроде была милая, а потом раз — и тройбан поставила, я даже не успел понять, что происходит. Но вообще учителя изначально не ждали от меня образцовой учебы и примерного поведения, потому что отлично помнили моего папу. Он хулиганил, занимался боксом, дрался, курил с шести лет в подворотнях, но при этом был, видимо, совершенно очаровательным ребенком, потому что его все любили, несмотря на непростой характер и длинный список прегрешений.


— И вы тоже с первого класса бегали на перемене курить в подворотню — в ту же самую, что и папа?

— Нет, я не курил, не занимался боксом, и вообще я совсем другой человек. С друзьями я два или три раза придумывал игры, в которые все потом играли по несколько лет. Сначала в игру втягивался весь наш класс, потом мода распространялась на параллельные классы и так далее. Когда я прочитал «Кондуит и Швамбранию» Льва Кассиля, мы с другом придумали свои государства с собственной монетарной системой, между которыми были сложные дипломатические отношения, вспыхивали войны. Вскоре разнообразные государства были основаны в каждом классе — и эта игра продолжалась и продолжалась! Еще я разработал модифицированную версию казаков-разбойников.
 Читайте также 
Наталья Селезнева: «Муж не может быть 30 лет влюблен в собственную жену»
Во время развала Советского Союза началась дикая мода на мракобесие. Я прочитал в журнале «Знак вопроса» про биорамки — проволочки, с помощью которых искали подземные источники воды, отвечали на вопросы, — и мы сварганили такие биорамки и бегали с ними, искали друг друга по дворам, коды к чужим подъездам отгадывали. Кстати, работало. А потом мы все стали писать фантастические романы. Даже двоечники писали. Да что там, даже футболисты принялись что-то фантастическое сочинять!

Дмитрий Глуховский в детстве
— Я придумывал игры, в которые все потом играли по несколько лет. На фото — крайний слева. Фото: Из личного архива Дмитрия Глуховского



— А вы в том жанре начали работать уже в три года?

— Нет. В детстве я в основном писал про политику. Про Ленина — у меня были ремиксы из патриотической литературы, которую нам читали в садике и которую я изучал самостоятельно. Еще были публицистические очерки, как в Советском Союзе все колосится, зреет пшеница, ЭВМ занимаются вычислениями, дымят заводы-пароходы, а жизнь неуклонно налаживается. Не знаю, откуда я это взял — то ли папиных материалов перечитал, то ли телевизор пересмотрел. А фантастикой увлекся только в средних классах — сначала Булычевым, потом Стругацкими, — и вскоре пошли наши бесконечные фантастические романы в тетрадках на 48 листов в клеточку. Потому что в клеточку помещалось больше текста и она выглядела солиднее, взрослее, чем линеечка.


— А персональную печатную машинку вам к тому времени купили?

— Папа перешел на электрическую «Ятрань», а старую механическую отдал мне.


— Красиво и символично: от пишущего отца пишущему сыну переходит пишущая машинка. Кстати, родители серьезно относились к вашему творчеству?

 Читайте также 
Алексей Герман-мл.: «Меня бесконечно попрекали отцом и сравнивали не в мою пользу»
— В школьные годы никто не верил, что я на самом деле настроен стать писателем. Старшие, особенно­ папа, склоняли пойти учиться на финансиста или экономиста, хотя у меня нет никаких способностей к точным наукам. Но сила отцовского убеждения была такова, что я все-таки год проучился на экономике. С каждым занятием там становилось все скучнее и непонятнее. Я всегда садился в первые ряды, чтобы строить глазки молодой красивой преподавательнице, но даже это у меня не получалось: глаза слипались, и я засыпал. А статистика вообще была для меня полным кошмаром! И мало того что предметы ужасные, так еще и на иврите — я же в Израиле учился.


— Почему там? Какой-то особый экономический факультет?

— Дело не в этом. У меня же был пример для подражания — дедушка, журналист и путешественник, объездивший кучу стран и чувствовавший себя гражданином мира. К тому же я окончил школу в 1996 году, когда Россия стала открываться миру, все начали намного больше ездить, и я очень хотел пожить и поучиться за границей. Но заграницы вроде Англии или США нам были не по карману, а год обучения в Иерусалимском университете стоил $3 тыс. — это был более приемлемый вариант. Я хотел заниматься журналистикой, но там нет отдельного журфака — только большой факультет общественных наук, а в нем разные направления, из которых я выбрал журналистику и экономику. А с журналистикой все чудесно складывалось, хотя преподавание совсем не такое, как у нас: без изучения языка и литературы, очень прикладное — работа со всеми массмедиа, психология, области права, связанные с журналистикой.


— И все тоже на иврите?

— Ну да. Я приехал за год до поступления, полгода просто учил язык, другие полгода занимался на подготовительных курсах, а потом учился наравне с местными.


— Все оказалось таким, как вы и мечтали?

— По родительским рассказам я представлял студенческую жизнь сумасшедше веселым и прекрасным временем, но для меня она оказалась больше школой жизни и закалкой. Я начал учиться в 17 лет, а израильтяне сначала служат в армии три года, демобилизуются в 21-22, после путешествуют по миру и работают и в 23-24 года поступают в университет. То есть все вокруг были лет на пять меня старше, гораздо опытнее и с абсолютно другим
 Читайте также 
Михаил Евланов: «Я уже знаю, на какие грабли нельзя наступать»
менталитетом — средним между американским и арабским. Мне там очень нравилось, но я все равно чувствовал себя инопланетянином.

Работа во Франции на канале EuroNews была похожа на студенческую жизнь, воспетую родителями, гораздо больше. Я туда приехал в 22 года, окончив универ, начинал как редактор, а в конце переключился на корреспондентскую работу. Чему там можно и нужно было научиться, я научился за несколько дней, и дальше было очень легко. Я к тому моменту говорил на четырех иностранных языках, и все они пригождались, поскольку там международный коллектив. Первые год-полтора было ужасно интересно, но у меня есть одна беда: однообразный труд мне приедается. Проработав три года на EuroNews, я вернулся в Россию и устроился на телеканал Russia Today.


— И работать и жить стало интереснее?

— Веселее. Я где только не побывал — и на Северном полюсе, и в Чернобыле, и в горячей точке был разок. На ливано-израильской границе, когда Израиль воевал с «Хезболлой». Две недели просидел под минометными обстрелами, делая репортажи. Но военкором это меня, конечно, не делает — так, единичный интересный опыт. Некоторые ребята, бывшие мои коллеги, с войны вообще не вылезают, сейчас вот в Донбассе сидят репортерами. Такая работа меняет человека: он ожесточается, какие-то чувства притупляются, и он становится зависим от адреналина. Израильские знакомые, служившие в армии, рассказывали: «Ползаешь пять дней по Ливану, сидишь с пулеметом в засаде, готовый к тому, что в любой момент тебя снимут снайперы, а потом возвращаешься на два дня домой в Тель-Авив и как через пыльный пакет на все смотришь, будто во сне. Настоящая жизнь на войне, а в мирном городе нет ощущения реальности происходящего».


— То была самая опасная командировка?

— Если судить по последствиям, самой опасной оказалась невинная поездка в Гватемалу в составе президентского пула. Когда мы приехали, нас в гостинице по случаю прибытия угостили коктейлем — а он оказался с желтухой! Слегло семь человек журналистов и семь человек из пресс-службы президента. Причем в состав коктейльчика входило два разных штамма гепатита — у первого покороче инкубационный период, у второго — подлиннее, так что мы сначала одной разновидностью переболели, а потом другой. Но, к счастью, пищевые гепатиты излечимы, в отличие от тех, которыми через кровь заражаются. Так что я вылечился, только с жирной и жареной пищей завязать пришлось. И с алкоголем. Зато именно в Гватемале — после полугодового ступора — мне удалось завершить роман «Сумерки». Знаете, ведь почти половина населения Гватемалы — индейцы майя, а «Сумерки» — это история переводчика, которому поручают заказ на расшифровку дневника испанского­ ­конкистадора, отправленного с секретной миссией в дебри джунглей — в самое сердце земель майя, чтобы разыскать и уничтожить все майяские манускрипты, один из которых содержит пророчества Судного дня. Вся книга была готова, а с финалом я застрял на многие месяцы. И вот в той поездке в Гватемалу словно чакры открылись. Но и цену за это пришлось заплатить — полтора месяца на больничной койке.


— Не возникало желание откосить от заведомо опасных поездок типа Чернобыля?

 Читайте также 
Алексей Рыбников: «Я мог умереть, не увидев «Юнону и Авось» на сцене»
— В Чернобыль я, наоборот, рвался: очень хотел живьем увидеть, как выглядит заброшенный город, отравленный радиацией, — это же моя тема. «Метро 2033», самая известная моя книга, «Метро 2034» и вот «Метро 2035», которое вышло только что, — это ведь романы о том, как люди в Москве выживают два десятилетия спустя после третьей мировой войны, после ядерных бомбардировок. В «Метро 2035» очень важны описания пустой мертвой Москвы: все радиацией заражено, вокруг заброшенные дома, ржавые машины в бесконечных пробках, пустые почтовые ящики жестяными крышками на ветру хлопают. А жизнь и цивилизация остались только в московском метро, которое построено как самое большое в мире противоатомное бомбоубежище. Главный герой не теряет надежды найти других выживших где-то еще на Земле и вывести туда людей из метро, из подземелья. Так что Чернобыль мне изучить сам Бог велел.

И это место меня очень удивило: обычно оно представляется вымершей зоной, где бродят лоси-мутанты, и кажется, что оно расположено в дикой глуши. Но АЭС всего в часе езды от Киева, города, где живет несколько миллионов человек, — это было первое открытие. Второе открытие заключалось в том, что там совершенно цветущая природа. Все-таки без человека она хорошеет. Но сам город был строго таким, каким его описывали: ржавое колесо обозрения, пустые дома, из которых то ли мародеры, то ли хозяева вынесли абсолютно всю мебель, не побоявшись радиации. Стекла пыльные, детский сад с брошенными игрушками.

Так что репортерская работа многое в моей жизни определила. Да и своей женитьбой я тоже обязан работе. С Леной мы познакомились именно на Russia Today: она была моим продюсером и помогала мне пробивать самые интересные командировки.


— А вы тогда верили, надеялись, что будете издаваться и ваши книги станут бестселлерами?

— Я не надеялся, что получится стать даже просто публикуемым автором. Была мечта, светлая, но ­робкая. И в свободное от учебы, а потом от журналистики время я продолжал делать то, чем занимался в старших классах. Я ведь историю «Метро 2033» — про то, как люди живут в метро после ядерной войны, — придумал в 15 лет, а потом много лет потихоньку ее писал. Мне очень хотелось, чтобы ее прочитал кто-то, кроме друзей, и когда в 22 года дописал первый вариант, то разослал его всем издателям, каким только можно, но был всеми проигнорирован. Я упрямый — по несколько месяцев им потом названивал: «А вы еще не прочитали случайно? Вы не слышали, не вернулся из отпуска человек, который обещал посмотреть?» И каждый раз сердцебиение, испарина и не на те кнопки телефона нажимаешь, потому что ручонки трясутся. И однажды в издательстве, которое в итоге меня выпустило, сказали: «Знаете, в таком виде сыровато, и, главное, концовка неформатная. В жанровых романах не бывает такого, чтобы герой шел-шел к цели и, не дойдя до полпути, был убит. Допишите, концовку поменяйте, и мы, возможно, рассмотрим ваше предложение». Но я уже не верил, что кто-то согласится мое «Метро» напечатать — решил, что меня никто не понял и все отвергли. А на дворе стоял 2002 год, Интернет уже вовсю развивался, люди скачивали и читали книги в пиратских библиотеках, и я подумал: если можно выкладывать чужие книги, то почему бы не вывесить свою? Сделал сайт, выложил там роман бесплатно и стал писать на всех форумах, посвященных метро и фантастике: мол, есть такой роман-антиутопия, пожалуйста, почитайте его и скажите, что о нем думаете. И машинисты метро, инженеры, путеобходчики — люди, которые, в отличие от меня, прекрасно знали метро с изнаночной стороны, говорили, что я описываю возникающие там чувства очень верно. Находились, конечно, зануды, которые придирались: «Не может гореть костер на станции, потому что нет вентиляции, станцию заволочет дымом, и все задохнутся». Но я и не справочник ТТХ писал же, а книгу о человеческой душе. Главное в этом было не ошибиться, а не в описании инженерных премудростей «Метростроя».

 Читайте также 
Галина Волчек: «По моей жизни бульдозером проехался мой театр»
В «Метро 2033», кстати, есть и тайный, личный слой, который понятен только мне и моим школьным друзьям. Путешествие главного героя, Артема, — от «ВДНХ» до «Арбатской» — проходит по маршруту, по которому я ездил из дома в школу (мы тогда уже переехали из Строгина). Или, например, после некоторых напряженных сцен идет эпизод на станции «Полянка» — там сидят два немолодых человека, курят кальян, жгут книги, чтобы согреть руки, и ведут пространные разговоры. Так вот, это мои ближайшие друзья. Зовут героев так же, как моих друзей, — Сергей Андреевич и Евгений Дмитриевич, и рассказывают они о том, что реально было с моими друзьями. Один вспоминает, что у него был зеленого цвета «Москвич-2141» и он на нем гонял по ночной Москве, установив кустарный ускоритель на закиси азота. Другой — что у метро «Смоленская» был «штаб» проституток, которые там и вправду в девяностые вечно околачивались. Так я спас любимых товарищей в третьей мировой.

Дмитрий Глуховский в детстве
— В «Метро 2033» есть тайный, личный слой, который понятен только мне и моим школьным друзьям. С прототипами героев романа — одноклассниками Сергеем и Евгением. Дмитрий — на фото слева (середина 1990-х). Фото: Из личного архива Дмитрия Глуховского



— Вы часто описываете в книгах реальных людей и события?

— Я все же стараюсь героев придумывать, создавать — хотя, конечно, наделяю их чертами и речью и своих родных, и незнакомых людей, которых доводится подслушать где-нибудь в электричке или в магазине. А что касается событий, то есть такие, без которых написание иного романа и вовсе было бы невозможно. Вот у меня есть книга «Будущее», к примеру. Идея ее пришла в голову, когда мне было лет 19: а что будет с нами, с человечеством, когда мы победим старость, старение и больше не будем умирать? Ведь это совершенно другое общество будет, чем наше сегодня, — людям Бог не потребуется, наверное: кому нужна душа, если тело бессмертно? Созидания в нем не будет, потому что, созидая, люди стараются что-то после себя оставить. Но главное — планета окажется­ перенаселена, а значит, рождаемость ограничат. И вот, допустим, заставят выбирать этих бессмертных людей: жить бесконечно, оставаясь вечно молодыми, или заводить потомство. И если какая-то пара решает завести ребенка, то один из них — мужчина или женщина — должен отказаться от вечной молодости и жизни, получить инъекцию, которая его состарит, и через десять лет умереть, прежде чем ребенок достигнет подросткового возраста и сможет сам продолжать род. Придумался у меня
 Читайте также 
Василиса Володина: «Роддом мы покидали через черный ход»
этот сюжет целых 17 лет назад, но, пока я не женился и у меня не появился собственный ребенок, я просто не смог за него взяться.

Знаете, ведь мало кто говорит правду об этом, на других полагаться нельзя: когда девушка признается впервые своему молодому человеку, что беременна, а он отвечает, что очень рад, он врет ведь. На самом деле ему страшно — страшно от того, как его жизнь теперь переменится, от ответственности, страшно потерять свободу. Ребенок — ведь это нечто бесповоротное, что тебя с твоей женщиной навсегда связывает. Когда молодые парни у окон роддома пишут мелками «Спасибо за сына!», это просто подхалимаж. Отцовская любовь — не как материнская. Она со временем приходит. Первое чувство — снова страх, беспокойство — даже не за ребенка, за жену. А когда тебе вручают в роддоме крохотного краснолицего гнома, дико страшно не сломать его случайно и не уронить. Любовь позже приходит, медленно: вот когда жена, умаявшись за день, ночью уснула, и ты ночь напролет сидишь с дочкой, которой от роду три дня, спящей у тебя на животе. Когда она впервые тебе — а не жене! — улыбается в ответ на твою улыбку. Это до дрожи, до озноба пробирает. Когда радуется тебе и без тебя скучает. И чем больше времени проводишь с ребенком, тем крепче ­влюбляешься в него.­ А год ­назад родился сын, Теодор. Так что у меня полный комплект. С каждым свое развлечение. С дочкой, к примеру, всю зиму играли в «Чука и Гека», специально купил набор конструктора лего «Полярная база». Читаю ей много: познакомил с Муми-троллями и с Карлсоном, а теперь она уже читает сама. С сыном Тео играю в машинки, он их обожает просто. И еще он фанат коров. Очень потешно показывает, как корова мычит, — таким сиплым басом, который этот пупс непонятно как издает вообще. И вот недавно было радостное событие: на даче нашли место, где пасутся настоящие черно-белые пятнистые коровы, как на картинках в его книжках. Он выпал в астрал от удивления, а потом не хотел уходить и рвался к своим коровам еще битый час. Вот пока не пройдешь через это, не поймешь, как можно между вечной юностью и ребенком выбирать ребенка. Так что за роман «Будущее» я взялся уже после того, как Эмилия появилась на свет. Пришлось обнажиться перед читателем, о чувствах честно рассказывать — и оно того стоит: сорокалетние мужики мне признавались, как плакали над некоторыми страницами. Писать надо о том, что самим тобой прожито, и тогда будет выходить правдиво. Каждая книга — шаг вперед, итог прожитых лет.


— Но ваш новый роман — «Метро 2035» — это ведь продолжение самой первой вашей книги, которой уже десять лет.

— Да. И главный герой тот же самый, хоть и повзрослевший — опаливший крылья и несколько разочаровавшийся. И книга, конечно, более взрослая вышла: и я сам на десять лет старше стал, и страна наша, и все мои читатели. Первый роман был о том, как молодой человек ищет свое место в мире, в жизни, пытается понять, во что ему верить, а во что не верить, каково его предназначение и миссия, и заодно защитить родную станцию метро от страшной угрозы с радиоактивной поверхности. А в «Метро 2035» у Артема другая мечта и цель: вывести людей из подземелья наверх, к Солнцу и небу. Да только есть ли куда вести и пойдут ли за ним люди? Конечно, события последних лет в жизни
 Читайте также 
Максим Дунаевский: «Фраза «Давай поженимся» губит любовь»
страны тут очень на меня повлияли, заставили о многом задуматься. И хотя я долго отказывался от предложений написать продолжение, в конце концов почувствовал, что сам хочу этого.

Знаете, «Метро 2033» все-таки принесло мне популярность, изменило мою жизнь и остается самым известным моим романом, хотя это и юношеская, наивная во многом вещь. Когда возвращаешься к истокам, боишься испортить что-то, разочаровать читателей, поломать легенду. Такое точно не стоит делать ради денег — а ведь многих авторов деньги соблазняют написать или снять скверное продолжение удачной первой вещи! Так что у меня, признаться, был мандраж, когда я писал «Метро 2035». Книга, правда, получилась другой: более жесткой, реалистичной, заплетающей сразу две любовные линии — и не обязательно приторно-романтичные. И кстати, начинать читать «Метро» можно сразу с нее — герой-то тот же, а сюжет отдельный, независимый, так что обращаться к первоисточнику необходимости нет. Насчет новых читателей я был спокоен. А по поводу старых волновался: поймут ли они отступление от канонов? Но вот я встречался с ними — с теми, кто уже прочел. И удивился: какие они разные — много девушек, люди среднего возраста, семьи целые приходят. Спрашиваю: не разочаровал вас новой книгой? Они мне: «Проглотили за ночь. Когда следущая?» А я и не знаю. Чтобы следующую написать, мне еще надо жить и жить…



Дмитрий ГлуховскийДмитрий Глуховский

Родился: 12 июня 1979 года в Москве

Семья: жена — Елена, дочь — Эмилия (4 года), сын — Теодор (1 год)

Образование: окончил факультет общественных наук Иерусалимского университета по специальностям «журналистика» и «международные отношения»

Карьера: с 2002 года работал на канале EuroNews во Франции, в 2005 году вернулся в Россию и стал работать корреспондентом телеканала Russia Today. В 2002 году выложил в Интернете свой первый роман, «Метро 2033», — напечатан он был только в 2005 году. Сейчас книга переведена на 37 языков и легла в основу двух видеоигр. Автор книг «Сумерки», «Метро 2034», «Рассказы о Родине», «Будущее» и др. 12 июня 2015 года у Дмитрия вышел новый роман — «Метро 2035»

Теги:  Дмитрий Глуховский, Метро 2033, интервью



Нравится Нравится
Загрузка...
Загрузка...
Loading...