Онлайн-журнал о шоу-бизнесе России, новости звезд, кино и телевидения

Психиатр с продажной душой

0

html

Я еще до поступления в медицинский знала: хочу стать психиатром. Не гинекологом, не эндокринологом, не хирургом, а именно психиатром. В группе над моим выбором посмеивались и в шутку предостерегали: «Кузнецова, имей в виду, после долгого общения с психами у врачей тоже крыша протекать начинает…» Я на насмешки внимания не обращала и уверенно шла к намеченной цели. Мой выбор был обусловлен двумя причинами. Во-первых, врачевать людские души мне казалось значительно интереснее, чем, к примеру, делать аборты или удалять аппендиксы, а во-вторых…

Мне было пятнадцать лет, когда мою старшую сестру Любашу бросил муж. Развод стал для нее страшным потрясением. Я случайно подслушала ночной разговор родителей. «Любочка такая впечатлительная, боюсь, как бы ее депрессия не затянулась надолго», — говорила мама отцу. «Ничего, время лечит, — успокаивал он маму, — перемелется — мука будет».

Папа ошибся. Не перемололось. И мама ошиблась. Любина депрессия не затянулась, но трансформировалась в другую, более страшную болезнь.

Я как раз вернулась из летнего лагеря. Дома меня встретили опухшая от слез мама и черный от переживаний отец. Только я хотела спросить, что случилось, как из комнаты вышла Люба — босая и почему-то завернутая в старое марселевое покрывало, которое мы обычно использовали как подстилку на пляже. А поверх покрывала — длинные бусы в три ряда.

Это что за маскарад? — прыснула я.

Папа почему-то приложил палец ко рту, а мама испуганно округлила глаза.

Нина… — пропела Любаша, подбегая ко мне. — Что это на тебе за блузка? Какого она цвета?

Ты что, сама не видишь? Синего… — растерянно пробормотала я.

Точно синего? Нина, ты меня не обманываешь? Мама, она правду говорит?

Мама вдруг закрыла лицо руками и убежала на кухню.

Стрекозы! Посмотрите, как много стрекоз! Они такие красивые! Нина, ты не боишься стрекоз? Хочешь, я сейчас поймаю тебе одну? Синюю, как твоя блузка.

Сестра стала подпрыгивать и делать руками хватательные движения. Это было так страшно, что я вжалась в стенку. Папа обнял Любашу за плечи: «Доченька, пойди приляг. Постарайся уснуть…»

Она послушно двинулась в сторону своей комнаты, но на полпути вдруг вырвалась и со словами «Я хочу летать!» бросилась в гостиную и оттуда — на балкон. Папа успел схватить Любашу за руку, когда она уже почти перелезла через перила. «Тоня, помоги, мне одному не справиться!» — закричал он.

На крик прибежала мама, и они с трудом затащили визжащую и извивающуюся Любочку в квартиру. Там она сразу успокоилась и легла… Прямо на пол, возле дивана. «Это наркотики, да?» — шепотом спросила я, полумертвая от страха. Родители ничего не ответили, по-моему, даже не услышали моего вопроса. Мама села рядом с Любой, обняла ее, подняла на отца страдающие глаза и выдохнула: «Вызывай «скорую». Я больше не могу…»

— Острый психоз, — предположил приехавший в обществе двух дюжих санитаров врач.

В психиатрической клинике, куда поместили Любашу, диагноз подтвердили.

Это было очень тяжелое время для нашей семьи. «Неужели Люба навсегда останется… сумасшедшей?» — эта мысль преследовала меня. А что пришлось пережить родителям! Папа стал совсем седой, а мама постарела лет на десять.

Сестра пробыла в клинике полгода. Первые четыре месяца временные улучшения чередовались с рецидивами. Навещая Любу, мы никогда не знали наверняка, в каком крыле отделения найдем ее сегодня — в «буйном» или «спокойном». А потом в «буйное» сестру переводить перестали и постепенно стали отменять сильнодействующие препараты, заменяя их на более щадящие.

Именно из-за болезни Любаши я решила стать психиатром. Точнее, не из-за болезни, а благодаря лечащему врачу, который полностью победил болезнь сестры. С тех пор прошло уже девять лет. Люба окончила университет, защитила диссертацию, второй раз вышла замуж (на этот раз, слава богу, удачно) и родила двух очаровательных девочек. А я поклялась стать хорошим психиатром, чтобы возвращать к нормальной жизни своих пациентов. А тем, кому медицина помочь бессильна, хотя бы облегчать страдания.

Медуниверситет я окончила с красным дипломом и получила приглашение пройти интернатуру в городской психиатрической клинике. Первый, с кем я познакомилась, переступив порог клиники, был молодой врач по имени Вадим. Он любезно согласился проводить меня в кабинет завотделением профессора Солодовникова. «Яков Васильевич — очень опытный практик, — вводил меня в курс дела Вадим по дороге к кабинету профессора. — Если он станет вашим куратором, считайте, вам крупно повезло».

Знакомая фамилия…

Вы могли встретить ее в медицинских журналах. Шеф — автор многих научных статей.

Точно. Мы одну из них на семинаре разбирали. Даже страшно работать под руководством такого светила.

Зато полезно для будущей карьеры, — улыбнулся Вадим.

Его ответ показался мне немного циничным, но, по сути, он был прав. Чтобы сделать карьеру, нужно сперва стать хорошим врачом. А для этого нужна не только практика, но и опытный наставник.

Перед кабинетом завотделением я притормозила. «Смелее!» — улыбнулся Вадим и постучал в дверь.

Войдите, — послышался низкий мужской голос красивого тембра.

Вадим приоткрыл дверь и просунул туда вихрастую голову: «Яков Васильевич, у нас в отделении новый интерн объявился — милая барышня Кузнецова Нина Леонидовна. Только она заходить боится…»

Предайте Нине Леонидовне, что я не ем милых барышень.

«Это чудесно, когда в коллективе дружеские, далекие от чинопочитания отношения», — подумала я и вошла в кабинет.

Профессор Солодовников был полноватым мужчиной с совершенно седыми волосами и тонкими, как у пианиста, пальцами. Глаза за стеклами очков казались добрыми и всепонимающими. Куратор понравился мне с первого взгляда. А когда мы познакомилась поближе и я узнала, какой это замечательный человек и специалист, мое уважение к нему возросло в геометрической прогрессии.

Первую неделю я знакомилась с порядками клиники, ходила с профессором на обходы, изучала истории болезней и, как говорится, «врастала» в коллектив. На восьмой день профессор благословил меня на самостоятельное плавание.

Ночью «скорая» доставила девушку, — сообщил он, когда я утром пришла на работу. — Восемнадцать лет, студентка, попытка суицида. Поработайте с ней, Нина Леонидовна. Если возникнут проблемы или вопросы — обращайтесь.

Риту — так звали мою первую пациентку — соседи по коммуналке чудом успели вынуть из петли. Врачи «скорой» оказали ей первую помощь, а потом привезли к нам (неудавшихся самоубийц обязательно доставляют в психиатрическую клинику).

Сперва девушка на контакт не шла. Сутками лежала, отвернувшись к стене. Не реагировала на внешние раздражители, неотрывно смотрела в одну точку. Есть отказывалась, отвечать на вопросы — тоже. Это было плохо. Лучше бы она плакала, билась в истерике. Я опасалась, что Рита не оставила мысли покончить с собой.

Три дня я безуспешно пыталась вывести пациентку из ступора, уже хотела обратиться к профессору за помощью, а потом решила использовать еще один метод.

Села рядом с ней и начала говорить. Вспоминала случаи из своего детства, рассказывала об учебе в универе, о прошлогодней поездке в горы — все, что вспоминалось. Я даже не знала, слушает ли она меня, но тем не менее в течение четырех часов исповедовалась перед девушкой. Оказалось, не зря. В какой-то момент она, не поворачиваясь, вдруг спросила глухо: — Ты когда-нибудь любила?

Так, увлекалась пару раз.

Ты не сможешь меня понять…

И тогда я рассказала ей о своей сестре. В медицинские подробности не вдавалась, просто рассказала, как тяжело пережила моя сестра предательство любимого мужчины и как сейчас у нее все хорошо.

Рита повернулась ко мне и стала рассказывать о своей несчастной любви. По щекам ее катились слезы. Это было начало ее выздоровления…

Спустя две недели Риту выписали. Яков Васильевич прилюдно, прямо на пятиминутке поздравил меня с удачным дебютом и похвалил за грамотно выбранный метод лечения.

Если бы ты только знала, как мне повезло с куратором, — взахлеб нахваливала я профессора Солодовникова маме.

Чем же он так хорош?

Такой человек, такой специалист! На таких, как Яков Васильевич, только и держится наша медицина. А как его уважают коллеги! Как любят пациенты! А родственники больных просто молятся на него. Он — гений от психиатрии!

Смотри не влюбись в него, — шутливо предостерегла меня мама.

Ты что, он же старый, — фыркнула я.

Тогда не сотвори себе кумира…

Он не кумир, он — Учитель. С самой большой буквы…

Фраза прозвучала несколько пафосно, но была сущей правдой.

Я восхищалась своим руководителем, почти боготворила его, пока случайно не стала свидетелем странного разговора.

Небольшое разъяснение: в кабинете Якова Васильевича две двери, одна — в коридор, а вторая — в маленькую комнату без окон, которую он сам называет подсобкой. В подсобке на стеллаже хранятся старые истории болезней, стоят стул и стол. А на столе — компьютер, которым профессор пользовался до того, как купил себе ноутбук.

Нина, если понадобится найти что-то в Интернете, милости прошу, — в самом начале моей практики сказал профессор, показывая компьютер в подсобке.

Я поблагодарила, но старалась без крайней необходимости не злоупотреблять его гостеприимством. Несколько раз пришлось поработать за компьютером, но каждый раз Яков Васильевич в это время находился в своем кабинете.

Это случилось в декабре, перед самым Новым годом. Мне понадобилось срочно посмотреть материалы о принципах терапии депрессивно-тревожных расстройств, и я отправилась к профессору, чтобы напроситься «на Интернет». Постучала — никто не ответил. Приоткрыла дверь — в кабинете было пусто. Остановила пробегавшую мимо медсестру: «Не знаешь, где Яков Васильевич?»

Наверное, уже домой ушел.

«Он сам говорил: если понадобится — милости прошу», — напомнила я себе и проскользнула в подсобку. Нашла очень интересную статью, увлеклась чтением так, что чуть не вскрикнула от неожиданности, когда в кабинете завотделением вдруг раздался громкий резкий звук.

«Это же телефон!» — расслабилась я, но ненадолго, потому что звонки тут же прекратились. Кто-то снял трубку.

Да, — услышала я голос Якова Васильевича, — здравствуй, Тамарочка…

«Неудобно получилось, — расстроилась я. — Может, профессор с женой разговаривает или с дамой сердца. Он ведь не знает, что я здесь сижу и все слышу! Подать ему какой-то знак? А то решит, что я специально подслушивала».

Пока я раздумывала, стало понятно, что эта Тамара — не жена шефа и не любовница, потому что разговор между ними шел деловой и… странный. Ответов женщины я не слышала, но того, что говорил профессор, было достаточно, чтобы сделать кое-какие выводы.

Заключение о признании недееспособной? А сколько тетушке твоей подруги лет? Семьдесят один? Какие-то наследственные дела? А, квартира… Понятно. Таксу твоя подруга знает? А она человек надежный? Мне проблем не надо. — Я отчетливо слышала каждое слово. Затем профессор некоторое время молчал, видно, слушал собеседницу, а потом протянул: — Значит, одной справки мало, хочет ее к нам пожизненно… Ладно, пусть привозит. Но предупреди — это будет стоить намного дороже. Не знаю. Сначала на старушку посмотрю. Но не меньше пяти тысяч.

Я сидела ни жива ни мертва. Так боялась, что Яков Васильевич может заглянуть в подсобку, что чуть под стол не залезла от страха. «Дурочка, чего ты паникуешь, — мысленно успокаивала себя, — подумаешь, зайдет, увидит. В том, что ты работаешь здесь, нет никакого криминала…»

 

Ïрофессор в подсобку не заглянул. Через несколько минут хлопнула дверь, стало тихо. Я выключила компьютер и, выждав немного, выскользнула в коридор.

«Я все не так поняла!» — убеждала себя по дороге домой. Но убеждения действовали плохо — уж очень недвусмысленно изъяснялся со своей знакомой мой куратор.

Следующий день у меня был выходным. Вместо того чтобы расслабиться и отдохнуть, я пыталась сообразить, как мне поступить. Прийти в понедельник к профессору и заявить: «Вы преступник, потому что берете взятки за «левые» диагнозы» или «Вы подлец, и работать под вашим началом не желаю»? Глупость какая-то… Он скажет: ну и катись, скатертью дорожка. И я покачусь как миленькая… И даже если обращусь в милицию или к журналистам, то меня поднимут на смех. Кому больше веры — вчерашней студентке или профессору с почти мировым именем? В конце концов, не исключен вариант, что я действительно чего-то недопоняла. Как я тогда буду смотреть в глаза Якову Васильевичу? Чтобы обвинить человека, нужны доказательства…

Придя на работу в понедельник, я небрежно поинтересовалась в приемном покое: «Новенькие есть?»

Вчера одну старушку привезли. В пятую положили.

Буйная?

Кто его знает… Яков Васильевич распорядился в пятую.

Я не удержалась и пошла взглянуть на новую пациентку. Пожилая женщина при виде меня вскочила с кровати: «Деточка, я не понимаю, что происходит! Меня вчера племянница привезла к доктору, сказала, очень хороший доктор и поможет вылечить мою бессонницу. А меня почему-то сюда… К этим… — Она опасливо покосилась на своих соседок, одна из которых мерно качалась, сидя на стуле, и бормотала какую-то абракадабру, а вторая увлеченно рисовала пальцем на стене. — Распорядись, пусть меня выпустят отсюда», — умоляюще сложив руки у груди, попросила старушка. Она выглядела до смерти испуганной, но отнюдь не слабоумной и уж тем более не буйной.

Нина Леонидовна, что вы здесь делаете? — раздался у меня за спиной голос завотделением. Это был не обычный вопрос, а грозный окрик.

Просто… Мне сказали — новенькая… Вот, зашла… — несвязно залепетала я.

Новенькую буду вести я сам. — Глаза профессора сердито блеснули за стеклами очков. — А вы отправляйтесь к своим больным, они заждались вас с обходом.

С тех пор я стала приглядываться к больным, которых вел Яков Васильевич. И убеждалась, что большинство пациентов — «нечистые». Трое парней (они целыми днями резались в карты или смотрели телевизор) наверняка «косили» от армии, один — мордатый, в наколках — явно скрывался за стенами психиатрической клиники от правосудия. Было несколько бессловесных старичков и старушек с мертвыми от сильнодействующих препаратов глазами. Этих, видимо, сюда поместили «любящие» родственники, которым стало невтерпеж дожидаться наследства.

«Не сотвори себе кумира» — сказано в Библии. И мама предупреждала: не сотвори! Но кто же мог знать, что мой кумир окажется блестящим психиатром, дарующим исцеление больным людям, и монстром, за деньги отбирающим разум у здоровых?

Когда спустя три недели, воспользовавшись отсутствием профессора, я наведалась к старушке из пятой палаты и увидела, что она уже практически не отличается от своих соседок, то поняла: дальше тянуть нельзя.

Сейчас профессиональной деятельностью моего бывшего наставника занимается прокуратура. Я из клиники ушла. Буду работать невропатологом в обычной районной больнице, но мечты заниматься психиатрией не оставила. Клянусь, я буду хорошим, а главное — честным врачом!

Фамилии и имена действующих лиц изменены

 

Нина К., 24 года, врачпсихиатр

Загрузка...