Онлайн-журнал о шоу-бизнесе России, новости звезд, кино и телевидения

Гены ненависти и агрессии

0

html

Друзья считали нас вполне благополучной парой. Даже родители Глеба и моя мама были уверены, что в нашей семье все в порядке. В этом не было ничего удивительного: муж ничего не рассказывал им, потому что считал свое поведение в порядке вещей, а мне… мне было стыдно жаловаться. Только соседи догадывались о том, что наши семейные отношения далеки от идиллии. От них ведь не скроешь ни постоянные ссоры (стены в нашем доме тонкие, как картон), ни синяк под глазом… Иногда Глеб так заводился, что его ругань и мои крики слышал весь подъезд. Но никто никогда не вмешался, о вызове милиции я и не говорю. Наверняка рассуждали так: внутрисемейные разборки — дело сугубо личное, и вообще, милые бранятся — только тешатся. По правде сказать, я была им в душе  благодарна за это безразличие, потому что не любила выносить сор из избы. Стыдно!..

В первый раз Глеб ударил меня через две недели после свадьбы. В чем я провинилась — не помню, однако ощущение его ладони на своей щеке намертво врезалось в память. А еще — побелевшие от ярости глаза мужа. Мне бы тогда собрать вещи, сказать, что наш брак был ошибкой, и уехать к маме. Не сказала, не уехала… Может, побоялась нового приступа гнева у Глеба, а может, любила его и поэтому так легко простила пощечину. Сколько их потом было в моей жизни — не сосчитать! И не только пощечин. В запале муж мог запросто ударить меня по голове, в грудь, в живот… Если побои проходили без видимых последствий, то он просто забывал о них, если оставались синяки — просил прощения и обещал, что больше такого не повторится. Но проходило несколько дней (в лучшем случае — недель), и Глеб снова принимался за старое. Причем поводом для рукоприкладства были вовсе не мои провинности, а его плохое настроение. Получит нагоняй от шефа или огорчится по поводу поражения любимой футбольной команды — и сразу сгоняет на мне злость. В общем, как в том старом грустном анекдоте: «Ваня, за что ты меня ударил?» — «Было бы за что — убил бы!» А я все терпела, терпела… Замазывала тональным кремом синяки и ссадины, чтобы, не дай бог, никто не догадался, что меня побил собственный муж.

Прошли годы… Любви к Глебу давно уже не было и в помине, зато были дети — сын Артем и дочка Наташенька. Ради них и терпела. Ведь по большому счету Глеб был неплохим отцом. Денег зарабатывал достаточно для безбедного существования семьи, не скупился на подарки малышам, в выходные гулял вместе с ними… И «учить» меня старался, когда детей не было дома или же они спали.

В сорок два года у мужа начался пресловутый кризис среднего возраста. Он даже не пытался скрыть от меня наличие любовницы. Мое терпение лопнуло, когда я обнаружила следы ее пребывания в нашем доме: светлые волосы на своей подушке, след розовой помады на стакане, забытую на тумбочке заколку… «Не смей приводить своих шлюх в наш дом!» — не выдержав унижения, сорвалась я. Вместо ответа — удар кулаком в плечо. А потом еще один — в скулу.

На следующий день я подала в суд заявление о разводе. Вечером сообщила об этом Глебу. Слава богу, дети были дома, поэтому серьезных побоев можно было не опасаться. Разве что ладонь к моей щеке припечатает… Ну да мне не привыкать, одной пощечиной больше, одной меньше — кто их теперь, после шестнадцати лет брака, вообще может сосчитать?

Я оказалась права — обошлось без рукоприкладства. Но зато бушевал Глеб ужасно, наверное, и на первом этаже его крики были слышны.

— Дура! — вопил он. — Безмозглая курица! Разводиться она решила! А о детях ты подумала? Или на свои парикмахерские три копейки собираешься их кормить-одевать?

— О детях я подумала, — твердо ответила я, но на всякий случай отступила на несколько шагов. — А голодать они не будут, потому что ты станешь выплачивать на них алименты.

— И кто же меня заставит это делать? — с ухмылкой спросил муж. — Уж не ты ли?

— Нет, не я… Твоя совесть заставит, а если совесть совсем потерял — тогда суд.

— Сволочь! — заорал Глеб, затем схватил со стола глиняную пепельницу и запустил ею в меня. К счастью, я успела

уклониться. Пепельница ударилась о стену, расколов в том месте кафельную плитку. На звук из детской прибежали дети: «Папа, мама, что случилось?»

— Да вот пепельницу случайно разбила, — солгала я, собирая с полу осколки.

Я не хотела, чтобы Артем и Наташа узнали причину нашей ссоры, надеялась, что позже смогу найти нужные слова и сама объясню им свое решение. Почему-то думала, что Глеб тоже не станет посвящать детей в мои планы, но ошиблась. Муж, с перекошенным от ярости лицом, ткнул в меня пальцем:

— Вот, полюбуйтесь на свою ненормальную мамашу! Разводиться надумала!

Восьмилетняя Наташа заскулила тоненько и протяжно, как больной щенок. А пятнадцатилетний Артем побледнел, заиграл желваками: «Мама, это правда?»

Мне не оставалось ничего другого, как признаться: «Да, правда…»

Дочка перестала скулить и, расплакавшись в голос, выскочила из кухни. А сын продолжил допрос:

— Почему?

— Расскажи, расскажи ему, какая тебе вожжа под хвост попала, — презрительно бросил Глеб, — заодно и я послушаю…

— Все рассказывать?! — Я пристально посмотрела мужу прямо в глаза.

Удивительное дело — он не выдержал моего взгляда, отвернулся, буркнул себе под нос: «Иди к себе, Артем. А то она тебе тут такого наплетет…»

— Я имею право знать, почему вы решили развестись, — упрямо стоял на своем Тема.

— Я сказал — иди к себе! — рявкнул Глеб. — Без тебя как-нибудь разберемся!

Они стояли друг против друга — отец и сын, и я в который раз подумала о том, как Артем похож на Глеба. Почти такой же высокий и широкоплечий, как отец, и черты лица — как две капли. Даже позы у них в ту минуту были одинаковыми — стояли, чуть опустив головы, как два петуха перед боем, и сверлили друг друга взглядом. Артем сдался первым.

— Ну и разбирайтесь! — крикнул он и вылетел из кухни, громко стукнув дверью.

Глеб тяжело опустился на табурет, посмотрел на меня исподлобья:

— Думаешь, буду уговаривать забрать заявление? — Его губы изогнулись в презрительной усмешке. — Не дождешься! Да я сам уже давно хотел уйти, только из-за детей оставался. Ты у меня уже вот где сидишь! — Ребром ладони он черканул себя по горлу и добавил: — Амеба…

В тот же вечер Глеб собрал свои вещи и уехал к родителям, бросив на прощание: — Разменом квартиры займусь сам.

На бракоразводном процессе я не стала вываливать перед судьей наше грязное белье, ограничилась туманным: «Не сошлись характерами». Судья традиционно дал время, чтобы подумать, и назначил срок нового слушания дела. Я подозреваю, что те два месяца (именно столько нам дали для раздумий) дети в глубине души надеялись, что мы с Глебом все-таки помиримся. Поэтому, несмотря на то, что их отец больше с нами не жил, они вели себя более или менее спокойно. Но когда, вернувшись со второго суда, я сказала им: «С сегодняшнего дня мы должны привыкать жить одни», у обоих случилась настоящая истерика. Проявилась она, конечно, по-разному. Наташа ударилась в рев и рыдала несколько часов подряд — до икоты и судорог.

А Тема, сорвав куртку с вешалки, выкрикнул мне в лицо: «Ну и живи одна!» и выбежал из квартиры. В другое время я непременно попыталась бы догнать и вернуть сына, но в тот день не могла этого сделать — боялась оставить Наташу одну.

Артем вернулся глубокой ночью (около трех часов) и, не сказав мне ни слова, сразу лег в постель и притворился спящим. Я не стала беспокоить его, понимала, что любое мое слово будет воспринято сыном в штыки. Ему просто нужно успокоиться, свыкнуться с мыслью о разводе родителей. В конце концов, не зря говорят, что лучший лекарь — это время.

Прошло еще несколько недель. Это было очень тяжелое время и для меня, и для детей. Дочка стала молчаливой, апатичной — очень тяжело переживала уход отца. Сын тоже переживал — стал угрюмым и одновременно дерзким, но что хуже всего — в случившемся обвинял исключительно меня. Я несколько раз порывалась поговорить с ним по душам, объяснить, что мой брак с Глебом был похож на айсберг, и сам Артем мог видеть только надводную часть — относительно благополучную и стабильную жизнь. А была еще и огромная подводная, скрытая от чужих глаз, — бесконечные унижения и побои. Хотела поговорить об этом, но… так и не решилась. Не хотела травмировать подростковую психику, боялась, что Артем возненавидит Глеба, а ведь тот — его отец!

В итоге я приняла соломоново решение: вообще не касаться в разговоре с детьми темы развода. Перестать оправдываться, прекратить жалеть «несчастных сироток». Жить так, словно ничего не случилось. В конце концов, все рано или поздно обязательно утрясется…

Однажды на работе я почувствовала себя очень плохо. Голова разболелась, руки-ноги крутить стало — не иначе как температура начала подниматься. Отпросилась у заведующей и поехала домой. Дети уже вернулись из школы. Наташа делала уроки, Артем, лежа на диване, слушал музыку в наушниках. В его комнате царил ужасный бедлам, хотя накануне я навела там идеальный порядок.

— Неужели трудно было убрать? — недовольно спросила я, поднимая с пола яблочный огрызок.

Артем даже не шелохнулся, хотя в упор смотрел на меня и, безусловно, видел: я что-то говорю. Он продолжал лежать, чуть покачивая головой в такт музыке. Я подошла к сыну и сняла наушники. Последовал взрыв ярости, которого я, признаться, не ожидала.

— Чего тебе нужно от меня?! Оставь меня в покое!!! — крикнул он и демонстративно отвернулся лицом к стене.

— Мне нужно, чтобы ты убрал в своей комнате, — твердо сказала я.

— Сама убирай, если хочешь, а мне и так хорошо… — огрызнулся он.

Промолчать значило признать свое поражение. Этого я допустить не могла, потому что понимала: у Темы сейчас не только трудный возраст, но и психологически тяжелый период. Если я сейчас попущу, то потом вообще могу не справиться с ним в одиночку. А должна, потому что рассчитывать на чью-то помощь в воспитании сына мне больше нечего.

— Я запрещаю тебе разговаривать со мной подобным тоном, запомни это раз и навсегда. А сейчас немедленно убери свои вещи и иди обедать.

— Не буду… — буркнул Артем.

— Ладно. Не хочешь есть — ходи голодным, — сказала я и вышла из комнаты.

Уже из коридора услышала, как сын со злостью бросил мне вслед: «И чтобы в мою комнату без стука не заходила! Поняла?!»

Как велико было искушение вернуться в комнату, выплеснуть все, что накопилось в душе! Может, я так и сделала бы, но вдруг мучительно захотелось залепить сыну пощечину. Я испугалась своего порыва и быстро ушла на кухню от греха подальше. Буквально через пару минут туда пришла Наташа — я еле успела вытереть слезы фартуком.

— Мы будем обедать?

— Садись, — сказала я и налила ей тарелку борща.

Дочка уже доедала, когда я услышала у себя за спиной недовольный Темин голос: — Ладно, давай уже свой обед.

— Не «ладно, давай уже», а «мама, дай мне, пожалуйста, поесть», — поправила я, изо всех сил стараясь говорить без эмоций.

Артем сел за стол и подпер щеки кулаками. Когда я поставила перед ним тарелку, недовольно помешал в ней ложкой.

— Без мяса?

— Без мяса.

Он попробовал борщ и брезгливо скривился: «Фу, гадость! Даже съедобного ничего приготовить не можешь. Не удивительно, что отец тебя бросил…» Сын резко отодвинул тарелку, встал из-за стола и вышел из кухни. На столешнице осталось кроваво-красное пятно пролитого борща. Наташа подняла на меня блестящие от слез глаза: «Мама, почему Артем стал такой злой?»

— Трудный возраст, — вздохнула я.

— Он вчера в меня книгой бросил. Прямо по уху попал. Больно, — пожаловалась дочка.

— Ябедничать нехорошо, — автоматом ответила я. Мысли в ту минуту были заняты моими собственными отношениями со старшим сыном, но никак не детской ссорой.

Я не спала почти всю ночь, но ничего лучшего, чем серьезно поговорить с Темой, не придумала.

На следующий день попробовала осуществить задуманное. Не получился у нас разговор. Я полчаса распиналась перед сыном, а он смотрел на меня пустыми глазами, с таким выражением лица, будто только и ждал, когда я закончу. В конце концов перебил меня на полуслове: «Надоело!» и выскочил из квартиры.

Впоследствии я еще несколько раз пыталась поговорить с Артемом, но результат был все тот же: в лучшем случае — молчаливое отчуждение, в худшем — раздраженность, граничащая с агрессией.

Дальше — больше. С каждым днем сын вел себя все хуже и хуже. На сестру кричал, меня игнорировал. Однажды Наташенька прибежала ко мне в слезах: «Мам, Артем взял из моей копилки все деньги!»

Тут уже я не выдержала. Забежала к Теме в комнату, схватила его за плечи, затрясла, как грушу: «Как ты мог?! Ты же знал, что Наташа собирает на ролики!»

— А мне какое дело? — с перекошенным от злости лицом заорал сын, сбрасывая мои руки. — Мне нужны были деньги, и я их взял. Ты сама во всем виновата!

— Почему я? — Я так растерялась, что даже злиться перестала.

— Если бы ты не развелась с отцом, я бы у него попросил деньги на концерт.

— На концерт? — Только теперь я обратила внимание, что сын одет не по-домашнему, а для выхода на улицу. — Ты собрался на концерт? Даже не спросив у меня разрешения?

— Мне твое разрешение нужно, как корове седло!

— Ты никуда не пойдешь!

Я прошла в прихожую и решительно встала перед входной дверью. Глаза Артема сузились и побелели — точь-в-точь, как у его отца во время приступов гнева.

— Уйди с дороги! — с угрозой в голосе сказал он. — Лучше по-хорошему уйди!

— Ты не пойдешь… — повторила я.

И тогда сын (я уже говорила, что он был не по годам сильным и рослым мальчиком) схватил меня за руку и отшвырнул от двери. Я не была к этому готова, поэтому не удержалась на ногах и упала на пол, завалив подставку для обуви. На грохот прибежала Наташа. Увидев, что я лежу на полу, тут же расплакалась: «Мама, мамочка, что с тобой? Давай ручку, я помогу тебе встать». Когда я поднялась, Артема уже и след простыл.

— Ой, мамочка, у тебя кровь идет! — испуганно округлила глазки дочка.

Я прикоснулась к саднящей губе, посмотрела на пальцы — действительно кровь. «Артем стал таким же агрессивным и неуправляемым, как его отец, — с ужасом подумала. — Неужели кошмар возвращается?»

Сын вернулся домой через час, из чего я сделала вывод, что на концерт он не пошел. Видно, гулял по улицам, пока не успокоился. Артем прокрался в спальню, сел на краешек кровати, осторожно прикоснулся пальцем к моей разбитой губе:

— Очень больно?

— Уже не очень… А вот здесь, — я положила руку на левую сторону груди, — болит. Сильно.

— Мам, прости меня. Я сам не знаю, что на меня накатило. В какой-то момент вообще соображать перестал. Прости, — повторил он и добавил тихо: — Клянусь, это больше никогда не повторится.

Я поверила Теме, но… спустя две недели он снова поднял на меня руку.

— Если хоть раз подобное повторится, — сказала жестко, — то вызову милицию, так и знай.

Вместо извинений сын сердито буркнул: «Не вызовешь».

— Это почему?

— Потому что побоишься, что меня поставят на учет или определят в колонию.

Самое обидное, что Артем был прав, на сто процентов прав! Я хотела просто припугнуть сына милицией, но он раскусил мою хитрость. Впоследствии я очень жалела, что не вызвала милицию. Возможно, общение с правоохранительным органами отбило бы у сына охоту распускать кулаки, и трагедии удалось бы избежать.

Это случилось в начале февраля. Поздно вечером Артем вдруг собрался уходить.

— Ты куда? — поинтересовалась я.

— Гулять.

— Посмотри на часы — половина одиннадцатого!

— Ну и что? Меня пацаны ждут. Отойди от двери! — Глаза Артема побелели, лицо исказила гримаса ярости.

— Не отойду! — исступленно закричала я. Видно, разбудила своим криком Наташеньку, которая вышла в прихожую как раз в тот момент, когда ее брат занес руку для удара.

— Не трогай маму! — дочка бросилась между мной и Артемом.

Все произошло в считанные доли секунды. Тема отшвырнул худенькую и легкую, как пушинка, сестру так сильно, что она пролетела через полкухни и ударилась затылком об угол столешницы.

Я бросилась к неподвижно лежащей на полу дочке. Ее глаза были закрыты, а возле головы расползалось страшное кровавое пятно. «Наташенька… Девочка моя! Скажи хоть что-нибудь!» — закричала я, падая на колени рядом с дочерью.

Она даже не шелохнулась. Я попыталась нащупать пульс, но у меня ничего не получилось. Тогда, подняв дочку на руки (ее русоволосая головка безвольно откинулась назад, и из раны в затылке закапали на пол тяжелые, как ртуть, капли крови), я завыла. Совсем обезумела от горя и не соображала, что нужно делать. Только выла, как раненая волчица, и встряхивала маленькое тельце: «Наташенька! Очнись!»

Сын был страшно бледен и насмерть перепуган, но именно он, а не я, сделал все необходимое: остановил кровь, приложив к ране намоченный перекисью водорода марлевый тампон, вызвал «скорую», послушал биение сердца Наташеньки. «Мама, она жива. Просто без сознания».

В хирургическое отделение меня пустили, а Артема — нет. Я еле дождалась, пока врач выйдет из операционной: «Считайте, что вашей дочке повезло. Кожа рассечена сильно, пришлось зашивать, но кость не задета. Ну и довольно сильное сотрясение мозга, поэтому недельку-другую она полежит у нас».

— Так с ней все будет в порядке? — спросила я, все еще не в силах поверить такому счастью. Я ведь уже мысленно

успела попрощаться с Наташенькой.

— Вне всякого сомнения, — ответил доктор с улыбкой.

— Можно я останусь с дочкой? — робко спросила я.

— Лучше утром приезжайте, она все равно спать будет после снотворного… Поезжайте-поезжайте, как профессионал заявляю — опасности больше нет.

Но я все-таки выпросила у доктора разрешение хоть недолго побыть возле дочки. Узнала, куда ее отвезли из операционной, спустилась в холл, позвала Артема, и мы вместе отправились искать нужную палату.

Наташенька спала, отвернув перевязанную голову к стене. Тема сел на краешек койки, закрыл лицо руками.

Я легонько прикоснулась к его плечу. Сын поднял на меня заплаканное лицо, произнес глухо: «Если с Наташей что-то случится, я… я тоже не буду жить».

— С ней все будет в порядке…

Темины глаза полыхнули сумасшедшей радостью: «Правда?»

— Правда…

— Мама, я клянусь, что больше никогда в жизни…

Я остановила его жестом: «Не нужно клятв. Лучше пообещай, что завтра же пойдешь к психологу. Он должен тебе помочь. Всем нам помочь…»

P. S. Артем уже пятый месяц посещает психолога — специалиста по подростковой психике. Результаты налицо: сын стал более сдержанным, почти перестал дерзить. Он научился контролировать приступы ярости и за все это время ни разу даже пальцем меня не тронул. Надеюсь, со временем Тема сможет полностью подавить в себе отцовские гены ненависти и агрессии.

Светлана Р., 42 года, парикмахер

Загрузка...